We fight to defeat the Reapers

В «Кабале» им говорят, что тренировки — это не повод ныть или отлынивать, это то, что спасет им задницу, и лучше бы им вести себя подобающе, пока их не скинули на Палавен в виде контейнера с биомусором. Найрин внимает. Внимает и еле сдерживает злую усмешку: да вы же ничему нас не учите, черт возьми. Когда она говорит об этом вслух, товарищи смотрят на нее так, словно она предложила поохотиться на протеан. В общем-то, ничего нового. После обычной армии так тем более. Найрин хочется смеяться — не весело, а угрюмо, срывая глотку немного, нервно скорее, пока ей не скажут заткнуться. Или пошлют. Тут одно из двух. Обычно, конечно, это выглядит как «Кандрос, если тебе что-то не нравится, вали нахрен». Найрин много чего не нравится в «Кабале». Потому Найрин уходит, даже не хлопнув метафорической дверью на прощание. Наемничья жизнь, в общем-то, ничем не лучше, зато никто не указывает ей на то, что она как-то слишком часто улыбается чему-то своему: привычка появляется как будто бы сама собой. Она просто неожиданно начинает шевелить мандибулами в улыбке, когда чистит оружие, и ребята замечают. Кто-то даже шутит: «Эй, Кандрос, не втрескалась случаем?» Она смеется довольно и посылает умника к варрену в зад. А через неделю несколько их ребят ложится под огнем каких-то полоумных ублюдков, и Найрин уходит, чтобы оказаться на Омеге — неожиданно и как-то просто, отринув все то былое. Отлично отринуть получается во время драки — особенно хорошо, когда она ломает одному уроду шею с помощью биотики. И не то, чтобы она рассчитывала на что-то особенное, но когда ее вылавливает какой-то батарианец и говорит, что ее хочет видеть местная влиятельная азари, ей отчего-то становится не по себе. У Арии Т’Лоак взгляд внимательный, цепкий, и Найрин скрещивает руки на груди, стараясь отгородиться от него, и Королева — этот титул подходит ей как нельзя лучше — смеется легко, откидываясь на спинку диванчика. — Улыбнись, — говорит она довольно, — будь проще. Найрин дергает мандибулами и хмыкает коротко. Ариа одобряет. Радовать Королеву — искусство, и Найрин овладевает им в совершенстве, делает так, чтобы Ариа гордилась своей работой: тем, как полыхает биотика внутри и снаружи турианской женщины, до этого не знавшей настоящей силы. Они как-то незаметно становятся на одну ступень, и, не сталкиваясь локтями, жмутся друг к другу спинами — величайшее проявление доверия. Опасно. Ариа — это синее свечение биотики во время тренировки, и Найрин пропускает легкий удар в плечо, засмотревшись на яркие всполохи, окутывающие фигуру тонкую, изящную. Ариа — это риск бесконечный, игра в кошки-мышки на чужом поле по чужим правилам, и Найрин и страшно, и любопытно, и больно, и странно смешно, когда она смотрит прямо в глаза Королеве. Ариа — это полыхающий огонь в очаге, который может как согреть, так и сжечь до черных углей, и Найрин пытается быть осторожной, но, когда Ариа целует ее, обвивая руками шею, ей кажется, что сгореть — не такая уж и ужасная перспектива. Найрин улыбается в поцелуй и сжимает чужие плечи. Не то чтобы азари против. Их связывают изнуряющие тренировки и не менее изнуряющие отношения, и у Найрин сладко ноет в груди, когда она валит Арию на лопатки — вне зависимости от того, сделано ли это во время тренировки или в спальне. Королева, кажется, позволяет делать такое только ей. От этого дыхание перехватывает, и улыбка зацветает сама собой — турианская, но от того не менее искренняя. Ариа говорит ей: «Мне нравится твоя улыбка. Улыбайся», и она чувствует легкое смущение — всего на мгновение. Найрин не хочет признавать, что влюбилась. Не в Арию — только не в нее, нет, нет, ей только кажется. Сердце ноет предательски, когда она видит ухмылку на губах чужих жестокую, изломанную, ранящую. Нет, Найрин не влюблена. Арии об этом знать, кажется, и не нужно. Они расстаются кем-то вроде подруг: Найрин вообще не уверена, что между ними происходило, а Ариа никогда этим не интересовалась. Прятаться не совсем приятно, но Найрин приходится, и это так режет по внутренностям, будто бы стеклом битым, и ей и противно, и мерзко, и душно, но — надо. «Когти» становятся ее отдушиной. Скатившаяся в ад Омега — не то, что ей хотелось бы видеть. Голубые глаза — то, что дарит ей глоток надежды. Ариа не изменилась за эти годы, и Найрин улыбается довольно, встречая ее, чувствуя все еще ноющее в груди нечто. Шепард не обращает на них внимания, поглощенная чем-то в омнитуле, и Ариа смотрит на нее с легким напряжением. Найрин требуется больше не больше двух секунд, чтобы понять, что не она его причина. — Ты улыбаешься, — говорит Ариа спокойно, будто не было этих нескольких лет, когда она считала, что Найрин вовсе нет на Омеге, — мне нравится. Найрин не знает, что ответить. Просто дергает мандибулами и хмыкает довольно. Адъютантов она ненавидит сильнее, чем свои собственные слабости и то старое, древнее нечто, оставшееся после Арии в ее душе. Страх плещется в ее глазах — отражение отдается в Арие нахмуренными бровями и поджатыми губами. «Прекрати трястись, — будто бы говорит она, — и улыбайся». Найрин дергает мандибулами нервно. И больше не смотрит на Арию. Это последний раз, когда она вообще видит ее. Она бы, наверное, поцеловала свою Королеву на прощание, если бы знала, что будет в следующую минуту. Адъютантов она ненавидит до дрожи в пальцах. Но еще сильнее она ненавидит разочаровывать Арию. Биотическое поле — сила, пульсирующая в руках, как бы взрыв сдержать да не умереть до него. Ненавидеть себя проще, чем ненавидеть Арию. Оглянуться за пару мгновений до — чтобы увидеть пронзительные, великолепные голубые глаза, нахмуренные брови и поджатые губы. «Улыбайся, черт возьми, — шипит Королева в ее голове. — Без улыбки ты похожа на труп». Найрин смотрит, как гнев на вечно молодом лице сменяется потрясением. Всего на мгновение — сердце замирает в агонии, разрываясь. Так и не успела сказать ей, что... Ариа смотрит прямо на нее. Несколько тонких морщинок ложатся около бровей. Найрин смотрит в ответ. И улыбается ей в последний раз.