We fight to defeat the Reapers

Шепард ничего не говорит: только присаживается рядом на стул и смотрит, как виски из стакана исчезает, будто вода впитывается в песок, и Кайден морщится — от боли скорее, чем от испытующего взгляда коммандера. — Ты, — осторожно начинает он, видимо, собираясь сказать очередную глупость, — ты это из-за Эш? Кайден фыркает в стакан. На его дне катаются кубики льда. — Нет, — только и говорит он, стискивая зубы и жмуря веки. Вокруг головы боль обвивается проволокой колючей, щипцами, обручем тугим, и виски взрываются будто от громкого пульса: один, два, три, десять, двадцать ударов. Кайден отсчитывает пятьдесят, прежде чем открывает глаза и наливает себе еще. Шепард все смотрит, и смотрит, и смотрит, и Кайдену жутко неловко пить при нем. Он никогда не пьет больше, чем требуется, чтобы боль чуть утихла, но у Шепарда голубые глаза праведника — и смотреть в них нет никаких сил. — L2 выедает мозги, если вам так интересно, коммандер, — выдыхает он, наконец расцепив зубы. Челюсти болят болью куда более приятною, чем импланты. Шепард кивает понятливо. — Если тебе что-то нужно, говори, — смущенно говорит он, и Кайден готов взорваться парочкой матов, но лишь закрывает глаза, запрокидывая голову. Кровь течет в висках с оглушительным звуком, словно сраный Ниагарский водопад, и хочется и вывернуть желудок, и пить дальше, лишь бы уснуть и не чувствовать этой мерзкой, оглушительной боли, ползущей, кажется, повсюду в нем и за его пределами — тоже. Прохладные пальцы на висках — высшее наслаждение, и Кайден даже не решается открывать глаза, боясь спугнуть момент. Вряд ли коммандер поймет, если он сейчас выдаст протяжное «блять», будто в каком-то второсортном порно — вроде тех видео, что можно было откопать у Джокера. Кайдену очень хочется это сделать. Но он держится. Неизвестно на чем, правда, — на остатках виски или собственном самообладании. Но Шепард теперь часто так делает — касается его висков руками, взъерошивает легким прикосновением волосы на затылке, и Кайден не уверен, что стоит говорить, что ему нравится. После смерти Шепарда становится как-то очень хреново — не только морально, как бы эгоистично это не звучало. Больше никто не носится с ним, словно наседка, лишь Андерсон, заставший его приступ во время одной из бесед, спрашивает заботливо, не нужно ли ему чего. Кайден кривит губы через силу и стучит затылком о спинку стула: «Буду очень благодарен, если вернете к жизни Шепарда, знаете ли». Андерсон смеется. А потом по галактике гуляют слухи о том, что Шепард жив — и Кайден не уверен, что мироздание не решило выебать его в мозг. На Горизонте он чувствует приближающуюся боль, будучи беспомощно закованным в… нечто. Он не представляет, что с ним сделали Коллекционеры, но зато отлично чувствует, что это обернется чем-то ужасным. Не то чтобы зенитные орудия, бьющие по недонасекомым — что-то плохое, но Кайден чувствует тошноту, когда он, наконец-то, может шевелиться, и он сплевывает на пол, вдыхая глубоко. А еще голубые глаза праведника делают у него в душе огромную дыру, словно в корабле Коллекционеров. И он очень хочет сделать вид, что не рад, что не счастлив, но рука в перчатке неловко треплет его по макушке, и Кайден стонет глухо, потому что имплант ноет противно где-то глубоко в черепной коробке. Если бы Шепард не заикался о «Цербере», только за эти руки он бы пошел, куда угодно. Но Шепард заикается, тянет к нему ладонь, пытается посмотреть в глаза — и Кайден отчаянно хочет нажраться. И не только из-за L2. Глаза праведника играют с Шепардом злую шутку. И только напиваясь виски тем же днем Кайден, в общем-то, понимает, что хуже от того отказа только ему — и решает засунуть язык себе в задницу. При следующей встрече с Шепардом сделать это не получается: сказывается творящийся вокруг ад. И то, что вокруг чертов Иден Прайм. — Вдруг это не ты? — смеется Кайден немного нервно. — Мало ли что «Цербер» мог в тебе поменять. Шепард подходит и устраивает свои руки на его висках — лбом ко лбу, глаза праведника напротив сливаются в один ярко-голубой, и Кайден не уверен, что шутка про цвет его чувств к коммандеру будет уместной. — Не думаю, что какой-нибудь «другой Шепард» сделал так же. Кайден выдыхает резко и закрывает глаза. Имплант впервые за эти три года не ноет так, что хочется ныть. В больнице Шепард приносит ему виски, и Кайден не уверен, что в этом нет подтекста, но Шепард улыбается — и губами, и своими невозможными голубыми глазами — и говорит, что доктор Чаквас очень за него переживает. — Все в порядке, — отзывается он неловко. — Ты мог бы послать кого-то из команды. — Гаррус вызывался промыть тебе мозги на тему «Цербера» и меня лично, — от смеха чужого что-то сжимается внутри. — Я не позволил. Кайден закрывает глаза несколько устало. Прохладная ладонь на его лбе — нечто правильное и приятное. — Имплант болит? — Врачи сказали, что ничего серьезного, и все будет, как обыч… — он обрывается на полуслове, едва открывает глаза. Шепард сидит близко и смотрит на него совершенно другим, странным взглядом, и Кайден глотает судорожно, пытаясь смочить пересохшее горло. — Нет. Уже — нет.