Коньки
3 ноября 2016 г., 20:59
Кажется, он катается на коньках. Ведь даже осенью, когда еще нет снега, от него веет зимним холодом. Об этом же говорит румянец на бледных щеках. Про его сухие мышцы я промолчу: в одежде и не скажешь, что у него такое подтянутое тело. А еще это очевидно по его тяжелой сумке с формой и коньками. Никогда бы не подумал, что кто-то вроде него может заниматься фигурным катанием.
Хлопает дверь, и меня обдает холодом. Юрий как обычно не здоровается – включает чайник, на ходу сбрасывая ботинки, и в куртке плюхается на свою кровать.
— Как оно? — спрашиваю по привычке, переводя взгляд от монитора.
— Нормально. — Он пододвигает ноутбук, и синий свет проливается на его лицо. Без того тонкие губы сжимаются в полоску, когда глаза начинают скользить по электронным буквам. Юрий фыркает, а затем начинает импульсивно стучать длинными пальцами по клавиатуре. Другие люди называют это «печатанием», но Юра не печатает – он пробивает дыры в бедном компьютере, а вместе с тем и в моей голове.
Кто знает, что этот злой хомячок таскает в спортивной сумке – коньки или же головы ненавистников.
Я подпираю щеку кулаком и наблюдаю за ним. В прошлом году мы делили комнату в общежитии нашего университета. Я как иностранец, он как спортсмен. И вот, на его втором и на моем пятом курсе, нам посчастливилось вновь жить вместе. Посчастливилось ли?
Он приходит за пять минут до комендантского часа, когда я уже клюю носом, закутавшись в одеяло. Прямо в куртке ложится в постель и, попивая кофе, начинает взрывать интернеты. Не знаю, кому и что он доказывает, но сопровождается это все настолько жуткими гримасами, что порой я готов открыть кирпичный завод. Но это только начало ночи. Когда кофе заканчивается, он включает Доту.
Доту.
Утром Юрий не просыпается – первые пары не достойны его царского величия. Зато я встаю кое-как. Долгие и скучные лекции становятся тихой гаванью, где я могу отоспаться и спокойно пообщаться с людьми без выкриков и ругательств. Дома меня уже по доброй традиции встречают пустой холодильник и гора посуды. Юрой даже не пахнет. Пахнет, конечно, его носками и тренировочной одеждой, скинутой в корзину в прихожей. А еще пахнет сладким дезодорантом, словно он побрызгался им за пять минут до моего прихода. И весь год, что мы прожили с ним вместе, он был именно таким. Хотя нет. Поначалу в нем была капля скромности, но потом от нее и следа не осталось: Юра стал распущенным в край. А может, это я на него так повлиял?
Я вздыхаю и ухожу на общую кухню. Иногда мы варим огромную кастрюлю супа на весь блок (а это четыре комнаты по два человека), но практикуется это не так часто и обычно по выходным. По будням же готовлю в основном я и на троих – порцию себе, две порции ему. Ест он, как слон, а меня же, наоборот, от лишнего куска хлеба распирает. Когда мне некогда – завален курсовыми, болею, или же просто устал от роли вечной домохозяйки – я вкушаю разнообразие кухни от Плисецкого: пельмени, яичницы, и, его конек, лапша быстрого приготовления с сосисками и майонезом. Не густо, но уже что-то.
Юрий вполне себе самостоятелен. Моет посуду за собой, помогает с уборкой. Но посуду за ним приходится перемывать, а форму, которую он сбросил в угол, относить в прачечную, потому что сам он едва ли вспомнит о ней. Перезаправляю его кровать, потому что не умеет он этого делать, отношу одежду стираться и... Стоп.
Я что, ему мамочка?!
Сколько раз я говорил себе: хватит. Прекрати. Своим перфекционизмом и вечной заботой ты только его портишь. К тому же, мы всего лишь соседи по комнате. Мы даже не друзья. Зачем же я делаю для него столько лишних действий? Так, Юри. Положи форму на его же кровать – сам постирает – и делай курсач до посинения. А когда вернется этот наглый самоуверенный блондин, не обращай на него внимания – пусть знает, что ты не его прислуга.
Время шло мучительно медленно. Поначалу я действительно занимался курсовой. Но когда тысячи букв поплыли перед глазами, я уставился на часы. Раньше одиннадцати его не стоит ждать. Наверно, скоро соревнования, раз с каждым днем он возвращается все позже.
Я кутаюсь в одеяло и греюсь от ноутбука (чертова Россия, когда дадут отопление). Снимаю очки, и длинные строки сливаются в одно большое непонятное пятно.
Утром его кровать была пустой.
«Заходил вчера в 18.24».
Где это его носит? Надо написать ему. Спросить, куда пропал. Но потом останавливаюсь: какое мне дело, я не его мамочка.
Тихая университетская гавань превращается в пыточную. Словно вода, капающая на голый затылок, свербят в голове мысли. И даже мясо под сыром, которое я так люблю, кажется резиновым.
Вернувшись домой, я все-таки стираю его форму сам.
***
Помню, однажды он тоже пытался приготовить мясо. Поставил в духовку и забыл. Вспомнил, только когда к нам постучались соседи по блоку: сквозь клубы ввалившегося дыма мы рванули на кухню. Его покрасневшее от стыда и злости лицо до сих пор стоит перед моими глазами: — На этом противне почти половина моей стипендии! — он ткнул в черные угольки, некогда бывшие отменными кусками говядины. Я рассмеялся: розовая прихватка отлично сочеталась с его пылающим лицом. — Хули ты ржешь, японец?! — Да я не… — он резко схватил меня за ворот. Как же он любит так делать. Видимо, таким образом он проявляет доминирование надо мной. А я, честно, не могу сопротивляться. Боюсь, наверно. Кто знает, какая мысль пробежит в его белобрысой голове в следующую секунду. — Так, сегодня моя очередь готовить ужин, Кацуки-тян, — Юра грубо вцепился в мое плечо и усадил за стол. — Ты серьезно? — о, боже, только не говорите, что мне серьезно придется это есть. Парень соскреб более менее живые куски и налил два стакана воды. — Не выбрасывать же! — он сел напротив, наколол уголек на вилку и со странной болью в глазах съел. А затем одарил меня пронзительным взглядом. Эх. — 頂きます, — мне ничего другого не оставалось, как последовать его воле. (* прим. автора: itadakimasu - приятного аппетита) — Я же говорил: без японской херни! В мой лоб прилетела вилка.***
Когда я вышел с учебы, уже стемнело и значительно похолодало. Забегаю в магазин, чтобы купить ужин. И случайно в моей корзине оказываются бананы и творог – Юра любит перекусить ими после тренировки. Надеюсь, с ним все в порядке, и он вернулся, ведь уже второй день гуляет. Опять я волнуюсь о нем. Достал. Он выносит мне мозги, даже когда мы не видимся. Невоспитанный грубиян. Другие русские не такие, он – единственный. Не помогает в быту, мешает мне спать и учиться. Чертов эгоист. Если бы не фигурное катание, он был бы обычным гопником. Надеюсь, сейчас его дома нет. И завтра не будет. И вообще не будет. Тогда я, наконец, смогу зажить мирно и спокойно, доучиться последний год, вернуться в Японию и больше никогда в жизни не пересекать русско-японскую границу. Ведь я уже слово “Россия” ассоциирую с этой наглой физиономией с тонкими губами и острыми, как нож, скулами. О да, его лицо. Эти сине-зеленые глаза, которые он щурит, когда называет меня жирным, и выпячивает, когда кричит. Они такие колючие, что под их взглядом все внутри меня сворачивается, подобно скомканному листку бумаги. Ненавижу их. Длинные пальцы, которыми он стучит по клавиатуре, как стучит сухими ветками дерево в окно, ненавижу. Голос, запах, прическу ненавижу; то, как грубо он прикасается ко мне. НЕНАВИЖУ. Я выдыхаю, словно бык после родео, и останавливаюсь. С чего я так разозлился вообще? С того, что купил бананы и творог? Так это же я себе, а не ему. Сейчас попью чая, покушаю. Интересно, отопление включили… Около подъезда я замечаю знакомую фигуру. Юрий скользит руками по спине и сильнее вжимается в мужчину. Тот кладет широкую ладонь на светловолосую голову – да, это определенно Юра, ведь только у него может быть такая странная прическа – и нежно, словно успокаивающе, гладит. Юрий поднимает голову – я не вижу его глаз, но вижу странную улыбку. Нет, это не улыбка. Не может быть… Юрий плачет. Уткнувшись в землю, я стремительным шагом прохожу мимо. Боковым зрением вижу, как беловолосый мужчина провожает меня взглядом.***
Примерно через двадцать минут открывается входная дверь. Она протяжно скрипит и запускает холод по полу. Затаив дыхание, я жду. Юра снял ботинки. Он идет так медленно, словно каждый шаг дается ему с неимоверным усилием. Из-за челки не вижу его лица, но мне очень хочется видеть, какое оно сейчас. Как обычно, не снимая куртки, он ложится в постель. Лицом к стене. Я жду. Ноутбук на моих коленях начал шуметь. Перекладываю его на стол. — Юр. — Пауза. Что-то произошло. Я хочу сказать ему то, в чем он сейчас нуждается. — Отопление включили. Можешь снять куртку, — вряд ли его сейчас волнует горячая вода в батареях, но мне нужно вывести его на разговор. В ответ я слышу всхлип. Нет, так дело не пойдет. Когда человек плачет, его нужно поддержать. Каким бы говнюком этот человек ни был. Я подхожу к нему и осторожно прикасаюсь к его плечу. — Все в поря… — Отвали от меня! — он толкает мою руку, и мы встречаемся глазами. Красные, опухшие сине-зеленые глаза, от которых все внутри меня сжимается в комок. Не от ненависти, а от… чего? Юрий резко отворачивается, скрестив руки. Он действительно плачет? — Что бы у тебя ни случилось, иди поешь. Я купил тебе бананы и творог, — сажусь обратно на кровать и наблюдаю. Нет, я не хочу, чтобы он плакал. Хочу, чтобы он стучал по клавиатуре и матерился, играя в свои игрушки. Вряд ли от него стоит ждать душевных излияний. Тот мужчина – высокий и беловолосый – должно быть послужил ему жилеткой. То, как он обнимал его... Наверно, они - близкие друзья, если Юрий вообще умеет дружить. Мне он никогда так не откроется, хоть мы и живем бок о бок второй год. Пф, думаю так, как будто я хочу, чтобы он мне открылся. Ему стало жарко – снимает куртку и бросает ее на пол. Мне ничего не остается, кроме как встать и повесить ее. — Эй, японец... — тихо спрашивает он, все так же отвернувшись к стене, когда я наклоняюсь за курткой. — Принеси поесть. — А сам? Холодильник в двух шагах. — Пожалуйста... — еще тише добавляет он. Я и не думал, что, когда приеду в Россию, мною будет манипулировать поджарый белобрысый мальчик ниже меня ростом. Эх, у меня слишком мягкий характер. Как он и говорит, приношу еду прямо ему в постель. Он уже протянул руку к заветным бананам, но я не даю ему их взять: — Сначала расскажи, где пропадал две ночи. — Так-то. Ход конем. Я тоже иногда хочу доминировать. — Не испытывай мое терпение, япошка, — в его голосе появилось привычное раздражение. Он сел и уставился на меня сине-зелеными глазами. Мне сразу захотелось сдаться, но пока преимущество (читай: бананы) на моей стороне, я еще поиграю. — Я жду, — присаживаюсь на корточки так, что приходится смотреть на него снизу вверх. Он с легкостью забирает бананы и творог и тут же теряет ко мне интерес. Есть у меня одна догадка:— Ты получил травму, да? В точку. Никогда еще не видел у него такого потерянного и испуганного взгляда. — Я же сказал, отвали, — он снова отвернулся и начал лежа поедать банан. — Я далеко не спортсмен, — я встал, размяв спину, и сел на кровать. — Но тебе даже двадцати еще нет. Вся жизнь впереди, успеешь еще накататься. — Юри… Мамочки. Он впервые называет мое имя. Однажды я попал под напряжение, и это было менее внезапно. — Замолчи нахуй… — пробубнил он с набитым ртом. А затем до конца вечера нас задавила неловкая тишина. Я так хотел успокоить его и поддержать, что стало только хуже. Почему мне так грустно от этого?***
Юрий как обычно спит, когда я ухожу к первой паре. Вчера ночью он даже не играл – почти сразу лег спать после нашей беседы, за которую мне дико стыдно. Лучше б я молчал, идиот. Тонкий лед, которым покрылся асфальт после ночного дождя, заставляет меня на время забыть о соседе. Я неуклюже переставляю ноги и думаю, как бы не распластаться посреди дороги в позе пьяной коровы. А ведь фигуристы полностью подчинили себе лед. Они катаются, кружатся и даже прыгают, словно не лед под ними вовсе, а перина. Неужели Юрий способен на такое? Как только я подумал о нем, то тут же поскользнулся. Душа ухнула в пятки, а мягкое место уже приготовилось принять на себя весь удар, как вдруг меня подхватили мягкие руки: — Осторожней, — сказал мой спаситель, когда я плюхнулся ему в объятия. Я оборачиваюсь и вижу беловолосого мужчину: именно с ним вчера стоял Юрий. — А… Прошу прощения! — как неудобно-то. Я по привычке кланяюсь по-японски. — Все хорошо, — он улыбается, а из-за холода идет пар изо рта. — У тебя хороший русский для японца. — С-спасибо! — мне так неловко. Вчера я застал их в столь интимный момент. Юра позволил этому человеку обнимать себя, успокаивать в момент печали – что может быть интимней. — Ты же сосед Юры Плисецкого? — спрашивает мужчина без капли смущения. — Я его тренер, Виктор Никифоров. Никифоров! Я ведь знаю, кто это. Когда-то я смотрел его выступление на страничке Юры. — Да, меня зовут Юри Кацуки, — мы жмем друг другу руки. — Но откуда вы узнали, что я его сосед? — Ну… — мужчина странно улыбнулся, почесывая затылок, — как-то Юра говорил, что живет с японцем. И когда я увидел тебя вчера, то сразу подумал, что это ты. Юрий говорил обо мне? Вот это да. — Но ведь я не единственный японец в этом общежитии. — Наверняка, но… — он прислонил палец к губе, подбирая слова, — но по твоему взгляду на него, я сразу все понял. — Его глаза таинственно сверкнули, словно он что-то утаил от меня. Я завис. Не понимаю, о чем говорит этот мужчина. Что более важно: какого черта тренер Юрия приехал сюда в восемь часов утра, когда сам Юра еще спит? Это я ему и озвучиваю. — На самом деле я хотел поговорить с тобой, — мужчина чешет беловолосый затылок. — И мне повезло: еще бы чуть-чуть, и мы бы разминулись. — Со мной? — Видишь ли, — Виктор перекидывает руку через мои плечи, и мы начинаем движение в сторону университета. — У Юры очень серьезная травма. Ему предстоит операция на колене и долгий восстановительный период. Думаю, ты понимаешь, что это значит. — Он… не будет участвовать в соревнованиях? — предполагаю я. Виктор обхватывает двумя пальцами мой подбородок и поворачивает мою голову, заставляя посмотреть на него. — Именно, — его глаза более чем серьезные. — И пока неизвестно, выйдет ли он на лед. Виктор отпускает мой подбородок и убирает руку, которой приобнимал меня. — Все так… плохо? — я вспоминаю глаза Юрия: бездонные и полные печали. Мое сердце сжимается. Я был так неосторожен в словах. Черт. Если бы я только знал… — У него давно болели колени. И всевозможные мази шли в ход, и терапии. Для спортсмена это нормально. Но на последней тренировке, на прыжке, колено не выдержало перегрузки. И все. Конец. Теперь неизвестно, вернется ли он в спорт. — Виктор опустил голову. Возможно, он сам пережил это – травму, несовместимую со спортивной карьерой – потому и стал тренером. — Хуже всего, что я не могу быть с ним в этот тяжелой период. Мне нужно присутствовать на предстоящих соревнованиях, ведь Юрий мой не единственный подопечный. Виктор остановился, заставляя меня обернуться. — Юри, я не знаю, какие между вами отношения, — он подошел ко мне чуть ли не вплотную. — Эти два дня Юра жил у меня дома. Но когда я сказал, что все-таки уезжаю в Китай… Он разозлился, — на этих словах Виктор странно улыбнулся. — А когда успокоился, то попросил отвезти его в общежитие. Я спросил: «Ты же никому не нужен там. Почему ты не хочешь вернуться к семье?». На что он мне ответил: «Не волнуйся. Там есть тот, кто заботится обо мне больше, чем семья». Кацуки Юри, я прошу тебя, — Виктор взял меня за руки, — позаботься о нем. Я прекрасно знаю, какой Юра эгоист, но… То, как он о тебе говорит. Он тебе доверяет. Я знаю, как сложно пробиться сквозь стены, которыми он огородил себя. Но раз он открылся тебе, то цени это. Виктор говорил это так непринужденно, как будто бы я понимал, о чем он. А я вообще не понимаю, о чем он. — Юрий сейчас переживает большую потерю. И, возможно, он начнет восполнять образовавшуюся дыру в своем сердце всем подряд. Так вот, — Виктор сильнее сжал мои руки, — проследи за ним. И если получится… заполни дыру в его сердце. Я видел, как сильно Виктор волновался за Юрия. И мне понятно это волнение. Но… причем тут я, мать его за ногу? — Хорошо? — наседая, спросил он. «Угу», — только и смог промычать я. Виктор обнял меня, прощебетал что-то (его настроение, кстати, резко улучшилось) и, сославшись на время, исчез так же внезапно, как и появился. Что. Это. Было. Мне только что сказали, что я для Юрия – больше, чем семья? Бред. Взглянув на часы, которые показывали десять минут от начала пары, я вздохнул и покатился в сторону университета.
