Бананы
9 ноября 2016 г., 19:06
— Что ты делаешь?
Я знал, что не стоит делать это при Юрии. Но уже слишком поздно – манеж закрыт. Поэтому ничего не оставалось, кроме как расположиться между нашими кроватями и начать:
— Занимаюсь… — спортом, чуть не сказал я. — Фитнесом.
— Ты и фитнес? Ты хоть знаешь, что это такое? — Юрий лежа смотрел фильм, поедая шоколадные йогурты. А я же нашел форму, в которой много лет назад ходил на физкультуру, и решил вспомнить молодость. — Я всегда думал, что японцы настолько хилые, что им противопоказаны физические нагрузки. Оттого и члены у них маленькие.
— Ха-ха, ты такой смешной, — главное не обращать внимания на его язвы, которыми он так и брызжет в последнее время. — Вот, однажды, увидишь мой огромной японский член и поймешь, как сильно ошибался, — ох, эти русские. Уже гейский юмор от них перенял.
Я закатал рукава черной кофты и встал в упор лежа.
— Боюсь, я так и не смогу его разглядеть из-за твоего огромного живота, — без интереса парировал Юрий. Я натянуто улыбнулся сжатыми губами.
С момента его операции прошла неделя. Он ходит достаточно уверено, только в университет надевает ортопедические наколенники. Несмотря на это, Юрий любит построить из себя несчастного. Нет, он не кряхтит и не стонет. Он просто командует мной, а когда я высказываюсь против, вопит: «У меня же травма!». Манипулятор хренов. Знает, что я не могу ему отказать.
Когда я задумываюсь об этом, то не нахожу ни одной разумной причины моему абсолютному повиновению. Страх? Господи, чего там бояться. Сто шестьдесят пять сантиметров росту и шестьдесят килограмм? Одной левой уложу, если придется. Лица, как у гопника из девяностых? Пф, якудза в Японии выглядят гораздо страшней. Дело тут не в страхе. А в… привычке наверно. Пускай это будет привычка.
Сорок один. Сорок два… Как давно я не отжимался. Думал, что смогу отвлечься от мыслей о нем, но я только сосредоточился.
Сорок четыре… Сорок пять… Руки дрожат. Вдруг раздается звучный шлепок, и я чувствую, как обожгло зад. Не удержавшись, я падаю носом в пол.
— Ты, мать твою, что делаешь?! — он что, шлепнул меня по заднице?
— Ты не правильно отжимаешься, Кацуки-тян, — Юрий сует ложку в рот с видом познавшего истину монаха.
— Это не повод лапать меня! — я сажусь на пол, потирая нос. Юрий закатывает глаза и, снизойдя до моего уровня, встает рядом в упор лежа. — Эй, что ты делаешь? Тебе еще нельзя…
— Смотри и учись, япошка.
Он начинает быстро отжиматься. Его тело натянуто, как струна, ноги расставлены нешироко (в отличие от моих). Обтягивающая футболка открывает руки, и я вижу, как напрягаются трицепсы. Я скольжу по его телу взглядом, как скользит по льду фигурист: плавно и полностью обхватывая всю площадь. Торможу на выпирающих ягодицах. Это ж сколько надо работать, чтобы они стали такими упругими и… сексуальными. Мне бы такие. Без особых усилий, он делает с десяток отжиманий.
— Понял? — Юра зыркнул в мою сторону. Я покраснел, словно меня застали за чем-то неприличным. — И вот, как это делал ты.
Он выпятил зад, расставил ноги и начал нелепо пародировать отжимания. Но вдруг его колено хрустнуло, и он зашипел.
— Я же говорю, тебе нельзя напрягаться, — даю ему мазь, стоящую на тумбочке. Юрий закатывает штанину и начинает втирать ее в колено. Мы сидим рядом, чуть ли не прикасаясь бедрами, поскольку места в нашей комнате немного.
— Ты мне не мамочка. Что важней, с чего вдруг тебе приспичило заняться своим телом?
— На каникулы приедут родители. Не хочу, чтобы они видели, как сильно я располнел от русской еды, — не отрываю взгляда от его длинных и тонких пальцев, которыми он массирует колено. Для спортсмена они слишком изящные. Ему бы в музыканты, да слуха наверняка нет.
— То есть ты признаешь, что ты толстый? — с издевкой заметил Юрий, вторгаясь в мою личную зону. У меня перехватило дыхание. Когда он так близко, мне хочется признать свою слабость, забыв про гордость.
— По сравнению с твоим идеальным телом – да, я толстый, — словно “привет” говорю я. Мне несложно признать его превосходство, что я и делаю. Юрий стушевался. Его лицо вспыхнуло:
— Если хочешь, я могу тренировать тебя, — он отвел глаза, нахмурив брови.
Я не могу сдержать улыбки. Юрий сделал робкий шаг навстречу мне. Этот шаг совсем маленький, но я уже вижу, насколько уменьшилась стена между нами.
***
Что-то в нем поменялось. Начал ходить на занятия, даже иногда к первой паре. Когда я просил его не шуметь, он уходил играть на общую кухню. Помогал с готовкой, следил за порядком на своей половине. Он начал становиться идеальным соседом – но почему-то я был этому не рад. Если мы не шли в манеж, где он изнурял меня тренировками, Юрий мог часами смотреть выступления фигуристов. Он смотрел все подряд: всевозможные кубки и гран-при разных лет. Пересматривал выступления Виктора и, конечно же, свои. Он тосковал по льду. Я видел, как он прыгал вместе с Юрием на экране: резко вдыхал, напрягал тело и делал рывок вверх. Когда фигурист допускал осечку, падал, или же его заносило, Юрий шипел и вскидывал руки. Порой, даже привычно ругался, грубо комментируя прошлого себя. В эти моменты внутри него словно что-то светилось. А когда видео заканчивалось, уголки его губ устремлялись вниз, и взгляд непомерно быстро тускнел. Словно настоящий Юрий Плисецкий остался там, на потухшем экране ноутбука, а от его яркой звезды остались лишь мегабайты памяти да пылящиеся в углу коньки. Самое страшное, что я не знал, как ему помочь. Как бы я ни старался его отвлечь – тренировками, готовкой или просто обменом колкостей – его звезда не зажигалась вновь.***
После института я забегаю в магазин и покупаю бананы. В них содержится гормон счастья – вдруг это поможет Юре. К тому же, он большой любитель этого фрукта. Я больше не отрицаю тот факт, что хочу о нем заботиться. Я хочу, чтобы он улыбался. Я хочу, чтобы на его лице не было печали. Когда я увидел, как могут гореть его глаза, то захотел, чтобы они горели так всегда. В этот огонь я… — Ты влюбился? — спросила моя одногруппница, когда я о чем-то задумался на перерыве. — С чего ты взяла? — я сижу за первой партой, а она стоит напротив. — Я впервые вижу у тебя такой мечтательный взгляд. Да у тебя словно сердечки над головой летают! — она спародировала мою позу – подперла щеку рукой и закатила глаза. — Кто она? Она русская? — Да ну, перестань… — я смущаюсь, ведь я ни в кого не влюблялся. Просто думал о Юре. Хотя, наверно, действительно влюбился. В тот его взгляд, полный огня. Кто знал, что этот сквернословный мальчишка может испытывать такие яркие и настоящие чувства. Хочу увидеть его на льду. И сделаю все, что в моих силах, для его восстановления. Юрий возвращается примерно в одно время с тех пор, как тренировок не стало, но сегодня почему-то задерживается. Причем, скоро подойдет время комендантского часа. Кто знает, может он девушку нашел: выгуливает ее по ночному Петербургу – по грязи и под мокрым снегом. Или же ему хватило ума пригласить ее в кофейню, угостить горячим кофе и поговорить… о чем с ним вообще можно поговорить? О доте? О фигурном катании? Или же они обмениваются язвами, как это обычно происходит у нас? Может, кому-то посчастливится увидеть романтика, заточенного в Юре. Но точно не мне, слава богу. Я же, в очередной раз отлынивая от учебы, нашел себе подругу в виде духовки, пусть для моей фигуры она – первый враг. Замешиваю тесто, распределяю его по формочкам, которые с трудом удалось найти в таком огромном общежитии, и отправляю банановые кексы запекаться. — Так и думал, что ты на кухне. Хриплый голос, немного гундосый – Плисецкий предстал во всей красе в новой кофте с тигром и натянутым капюшоном. Ей богу, гопник. Нет, я бы на месте девушки не выбрал такого парня: лицо кирпичом, волосы лохматые, поговорить не о чем. Одно только тело стоит свеч, да и то в одежде он кажется щуплым недоростком. Раньше Юрий постоянно ходил в олимпийке российской сборной, что придавало ему статусности, но с момента травмы ни разу, как и коньки, ее не надевал. — Я уж думал, ты сегодня не придешь, — снимаю розовую прихватку и скрещиваю руки. Юрий садится за стол и, опираясь о стену, закидывает голову. Есть что-то в его движениях странное. — Ты пьяный, что ли? — Да, — коротко отвечает он и подпирает голову рукой. — Что готовишь? Никогда не видел, чтобы Юрий пил. Много за ним грешков было: и мат, и прогулы, и пустой холодильник. Но не алкоголь. Сквозь копну светлых волос, спадающих на его лицо, виднеются сине-зеленые глаза – красные, полуприкрытые и сразу видно – пьяные. — Это не для тебя. — Почему-то мне стало обидно. — Да ладно, Кацуки-тян, — он морщится, словно улыбается, и расплывается по столу, как кошка, — знаю же, что для меня. Ты любишь меня баловать. — Не все в этом мире вертится вокруг тебя, — его поведение бесит. Эти ломаные жесты, протяжные слова и пустой, совсем пустой взгляд. Отвратительно. — Ой, как мы заговорили. Конечно не все, только ты. Я опешил от его слов. Как там говорят русские: что у трезвого в уме, у пьяного во рту? Нужно воспользоваться возможностью и разболтать этого гопника. — Вот скажи, — я переминаюсь с ноги на ногу, — это правда, что ты сказал, что я позабочусь о тебе, лучше чем кто бы то ни было? — А, что за бред… — он отлепляет свое тело от стола, — кто тебя надоумил на него? — Виктор Никифоров, кто же еще. — Этот пидорас уже со всеми спеться успел, — буркает он в сторону и медленно поднимается. Также неторопливо он подходит ко мне чуть ли не вплотную. — На самом деле, я сказал немножко по-другому. — Меня обдало запахом спиртного. Юрий начал рыться в карманах. — Если дословно, то я сказал, что ты готов у меня отсосать, если я попрошу. А Виктор понял это по-своему. Он любит смотреть на мир через розовые очки. Пьяное тело пошатнулось в сторону окна. Неуправляемыми пальцами он поднял щеколды и несколько раз дернул за железную ручку. Старое деревянное окно, которое вдвое старше нас вместе взятых, со скрипом поддалось, и на кухню ворвался поток холодного воздуха. Юра достал из кармана джинс зажигалку и сигареты. — Ты что делаешь? — внутри меня разгорался гнев. Захотелось дать ему затрещину. — Курю, — коротко отвечает Юрий, прикуривая сигарету. Ветер задувал колючие снежинки: они путались в светлых волосах, приземлялись на светлые ресницы и таяли, достигнув белых щек. — Выброси сигарету, — приказываю я. — Какого хрена ты говоришь мне, что делать? Хочу – бухаю, хочу – курю, — Плисецкий затягивается и специально выдыхает мне в лицо. Я не выдерживаю – выхватываю сигарету из его руки и выбрасываю к чертовой матери. — А с того, что ты, блядь, не простой человек! Ты вообще знаешь, кто ты? Ты – Юрий Плисецкий! Гребаный, сука, Плисецкий! Четырежды чемпион страны, дважды призер и даже победитель мировых кубков! Ты не можешь просто курить и бухать, как обычный русский парень. Потому что ты, блядь, не обычный. Ты – представитель своей страны! Ты – ее будущее! На тебя равняется младшее поколение! Какой пример ты хочешь им подать? Пример неудачника, который обосрался и решил броситься во все тяжкие? Показать обществу, что одна проблема, одна травма, может сломать тебя? Может опустить тебя до уровня быдла? А?! Этого ты хочешь? — я схватил его за ворот, как обычно хватал меня он. — Втоптать себя в грязь своими же ногами? Ты хоть видел себя со стороны? Как горят твои глаза, когда ты катаешься? Да даже когда просто смотришь на коньки! Вот тогда ты настоящий, а сейчас – жалкая тень самого себя… Вдруг я почувствовал, как горячие слезы гнева текут по моим щекам. Взгляд Юрия бесконечно пуст. Белые снежинки на его ресницах растаяли, и мне показалось, они наполнили его глаза слезами. — Не знал, что ты можешь так ругаться, Кацуки-тян… От его голоса – или же от холодного ветра – по спине пробежали мурашки. — Ты разозлил меня, — смахиваю слезы, надеясь, что он их не видел. Юрий закрыл окно. Светлая челка спала на глаза, скрывая их от меня. Я поднимаю подбородок, и глубоко вдыхаю. Чувствую, как бешено бьется сердце в моей груди. — Только ты кое-что забыл, — в его голосе появился лед. Юрий запрокинул голову – он забирает у меня право быть главным в этом разговоре – и выплевывает: — Я больше не спортсмен. Твердая рука хватает меня за ворот и тянет к себе. Я ничего не успеваю понять, как вдруг чувствую вкус табака на своих губах. Его губы сухие, покрытые обветренной коркой, но до чего же они горячие. Я ничего не успеваю понять, как вдруг начинаю таять от их прикосновений. От удивления приоткрываю рот и тут же обжигаюсь об его язык. На секунды, что длятся шок и непонимание, я словно выпадаю из этого мира. Горечь сигарет возвращает меня в реальность. Мое тело движется быстрей моих мыслей. Я резко отталкиваю его, и Юрий врезается в стену. Хватаю за кофту и бью в челюсть. Кулак загорается тупой болью. Уголок губ, куда пришелся удар, лопнул. Проступили капельки крови, которые, скапливаясь, стекали вниз медленной струйкой. Я тяжело дышу, все так же держа его за грудки. Юрий прикоснулся пальцем к ране – бордовая жидкость вызвала жуткую ухмылку на его лице. — Мне теперь все можно, — словно заканчивает последнюю фразу. — Даже любить тебя.
