Коньки, бананы и соседи

      Попутка мчала нас навстречу снегопаду. Леса, давящие темнотой, обступили по сторонам. Тихо играло радио. Сосед слева не вылезал из телефона, а Плисецкий задремал на моем плече. Не знаю, что происходило в моей голове, когда я, не задумываясь, принял предложение Юры встретить новый год с ним. «А почему бы и нет?» — вспыхнула идея. И вот сквозь снежную бурю мы летим в поселок под Великим Новгородом, где нас ждет бабушка Юрия.       Это будет первый раз, когда я вживую встречусь с русской «бабушкой». Пятый год живу в России, а кроме старых преподавательниц да старух в транспорте так и не познакомился с настоящей «бабушкой». Интересно, какая она? Носит ли она платок, доит ли корову? Или же она как Юрий, но только в юбке? Меня распирало желание встретиться с ней.       Попутка довезла нас до перекрестка, а дальше пришлось идти пешком. Юрий глубже зарылся в пуховик, когда выпал из машины, и с трудом разлепил сонные глаза.       — Э… — причмокнул он, осматриваясь. Вокруг разлеглись нетронутые сугробы, и подвывала метель. — Давно я к ба не ездил.       — Ты хоть знаешь куда идти? — я вполне понимал Юрия: мело так, что дальше собственного носа дороги не видно.       — Идем прямо, — авось дойдем, закончил я.       — Ты здесь редко бывал? — пока тянулась дорога и проплывали мимо частные дома, я решил завести беседу, чтобы не замерзнуть от скуки.       — Я здесь жил. Бегал с голой жопой по огороду, а когда пришло время, пошел в первый класс. Ну и как подобает: первая двойка, первая драка, первая любовь… ко льду, естественно, — Юра усмехнулся.       — А почему уехал в Петербург?       — Да решили из меня профессионала лепить, вот и увезли, — мы свернули. Мои ботинки промокли, и я замерз. Но все неудобства меркли рядом с чувством восхищения, которое переполняло мою грудь. До чего же прекрасна в предновогодний миг Россия, осыпаемая снегом.       Поселок, в котором жил Юрий, удивительно сочетал в себе современную и прошлую эпохи. В центре мы проезжали администрацию, торговый центр, но чем дальше мы шли, тем глуше становилась местность. Некоторые частные дома выглядели знатно и богато, некоторые скромно, а некоторые и вовсе выглядели так, словно стояли здесь больше века. Но из окон каждого дома лился теплый и праздничный свет. Яркие огоньки гирлянд плясали на снегу, радостно звеня о предстоящем празднике. До нового года оставались считанные часы.       Мы дошли. Юрий позвонил в дверь двухэтажного дома. Он казался не таким старым, как ветхие избушки с покосившимся забором, но и до роскошных коттеджей ему далеко. На фоне белого сайдинга выделялась нарядная елочка.       — Юра! — вышла женщина ростом выше Юры, но ниже меня. Ее широкий свитер скрывал фигуру, но ноги были стройными, точь-в-точь как у Юрия. — А ты за полтора года ни на сантиметр не вырос!       — Привет, ба, — они обнялись, а меня обдало теплом дома. — Ба, это – Юри, Юри – это Тамара Григорьевна. Ну, или баба Тома. Тебе в жизни не выговорить ее отчества, — Плисецкий по-хозяйски зашел внутрь, забывая обо мне.       — Юра, ну какая «баба». Тетя! Тетя Тома. Приятно познакомиться, молодой человек. Не стойте в пороге, — она мягко улыбнулась. Действительно, Тамара Григорьевна была не «бабой», а тетей: ее густые волосы, подобранные заколкой, переливались мягким золотистым оттенком, одежда подобрана со вкусом. И только морщины выдавали, что у нее есть почти двадцатилетний внук.       — Ба, жрать хочу, — крикнул Плисецкий откуда-то.       — Я вам баню так-то топлю, но пока можете перекусить пирожками! — ответила она ему, а затем обратилась ко мне: — Это так удивительно, что Юра подружился с японцем. Одно время он проклинал всю вашу нацию, — серьезно сказала она, но потом расплылась в вежливой улыбке: — Вы не стесняйтесь просить чего-то, чувствуйте себя как дома.       — Да, все хорошо, спасибо! — ответил я, разуваясь.       — Какой очаровательный акцент! — улыбнулась тетя Тома и ушла на кухню. — Юра, сначала руки вымой, а потом за еду хватайся!       Они полные противоположности. Светлая и приветливая бабушка, и дерзкий наглый внук. Я пошел вперед по узкому коридору. Справа от меня была кухня, где уже сидел Юрий, слева – гостиная. А на стенах мимо меня проплывала история семьи Плисецкого, облаченная в рамки. Здесь мелькали и черно-белые фотографии: компания детей в пионерских галстуках, институтские походы, молодая Тамара Григорьевна в свадебном платье рядом с женихом. И цветные: маленький Юрий с надутыми губами, стоявший на том месте, где сейчас растет елка; пушистый кот. На одной из фотографий Юра, еще по-детски нескладный, стоял на льду, держа в руке золотую медаль и улыбаясь беззубой улыбкой. Рядом с ним присел на одно колено крупный мужчина с густой бородой и также улыбался, приобнимая мальчика.       Мой взгляд зацепила фотография в выцветших тонах. Юре на ней было не больше трех лет: он надул пухлые щеки и поджал губы. Челка, завязанная хвостиком, стояла, как пальма, а светлые волосы обрамляли лицо. Но главное – неизменный сине-зеленый прищур.       — Неужели это ты, Юра? — посмеялся я, когда Плисецкий пихнул меня в бок, чтобы опередить. — Ты уже в детстве был злым хомячком.       — Это моя мама, — даже не глядя, ответил он.       Мама. Я же ни слова не слышал о его маме. У него есть бабушка и… кто еще у него есть?       — Ну-с, прямиком из духовки, — пропела тетя Тома, когда мы вернулись на кухню. — Все по дедушкиному рецепту.       Я почувствовал урчание в животе. Все-таки в последний раз мы ели часов шесть назад. Плисецкий жадно накинулся на пирожки. Я по привычке помолился перед едой, и бабушка умилительно вскинула руки. Похоже, ей очень любопытна моя культура. Не откладывая, я взял первый пирожок и откусил.       — Ну как? — воодушевленно спросила она, присаживаясь рядом с Юрой. — Наш дедушка придумал этот рецепт. Юра все время просил деда их приготовить, даже когда ему тренер наказал следить за диетой!       Это были мои кацудон-пирожки. Тот самый рецепт, который я придумал, находясь дома в Хасецу. Один в один. Неужели так бывает, что дед из России и парень из Японии подумали об одном и том же?       — Очень вкусно. Похоже на японское блюдо «кацудон», — я вспомнил взгляд Юрия, когда впервые угостил его.       Тот мужчина на фотографиях, его дедушка. Юрий никогда не говорил о нем. Тамара Григорьевна живет одна, но продолжает готовить по особому рецепту, и это значит только одно. Дедушки Юрия уже нет в живых. Теперь я понимаю, почему Юра так часто просил меня приготовить их.       После перекуса меня ждало знакомство с еще одной национальной традицией – тридцать первого числа все русские ходят в баню.

***

      — То, что надо! — выдохнул Юра, взбираясь на верхнюю полку.       Я понял, что баня – это не сауна, и тем более не горячие источники, когда сделал первый вдох.       — Жуть-то какая… — жарко, как в аду. Я присел внизу, даже не понимая, нравится ли мне это или нет. Первая струйка пота потекла по лбу.       — Первый раз всегда такой, ты это, не переусердствуй…       В ушах стоял гул. То ли кровь так сильно шумела в сосудах, то ли тишина между нами была такой громкой. Мысли, нагреваясь, метались в голове все сильней, и я чувствовал, что первым прерву молчание.       Когда мы только начали жить вместе, Юра ненавидел меня. Не знаю за что. В каждом взгляде и слове из него сочились грубость, хамство и желание меня унизить. Помню, мне надоело это, и я залез на его страничку вконтакте, чтобы получше узнать. Тогда я впервые увидел его катание. Белый костюм, перья – Юрий был ангелом, парящим по льду. Я не мог поверить, что этот человек может так перевоплощаться. Меня охватил восторг.       «Ты невероятен!» — на эмоциях оставил комментарий. После него Юра стал уже не таким агрессивным. А затем я угостил его пирожками, и тогда Юра смягчился еще немного. Не съязвил в каком-то моменте, предложил помощь в другом. И вот мы уже празднуем новый год вместе.       Ах да, а еще мы целовались, и он признавался мне в любви. Эта мысль не дает мне покоя уже целый месяц. Мне чудится всякий бред, типа неловких взглядов между нами, незаконченных фраз, я придумываю электрическую связь между нашими прикосновениями. Сейчас мы – два почти голых парня – сидим в помещении размером два на два. Не знаю, то ли это пот скользит по моей спине, то ли его взгляд. А вдруг все мои мысли – не выдумка? И в какой-то момент Юра прикоснется тонкими пальцами к моему плечу, приблизится чуть ли не вплотную. Нам придется смотреть друг другу в глаза, и наши губы будут становиться все ближе и ближе, ближе и ближе…       Это ведь все оттого, что у меня еще не было женщины? Нужно решить все как можно скорее. Иначе я сгорю без остатка в этой парилке.       — Юра, скажи… — я решился задать волнующий меня вопрос, но вырывается другой: — Ты вернешься в катание, если врач разрешит?       — Кацуки, я позвал тебя, потому что хотел хоть раз встретить новый год не в компании фигуристов, — немного резко ответил он и закусил губу, словно заставляя себя замолчать.       — Хорошо… Тогда другой вопрос. Ты… что ты… — черт, как же сложно это произнести вслух. — Мне кажется, или что-то между нами происходит?       Юрий, до этого подпиравший голову руками, поднял ее и посмотрел на меня. Он сидел наверху, я же внизу. Шапка для бани оттеняла его глаза, придавая пристальный и беспристрастный вид.       — Ложись, — Юрий встал, указывая на верхнюю полку.       — З-зачем это?       — Буду говно из тебя выпаривать, — он взял веник из тазика и терпеливо подождал, пока я вскарабкался наверх.       — Только несильно, пожалуйста… Ай! — хлестанул по спине со всей силы. — Больно!       — Так надо, япошка, — его глаза горели жутким огнем. В какой-то момент я услышал злодейский смех, но, возможно, это просто голова нагрелась. Юрий хлестал так сильно, что мне оставалось только помолиться своим богам, чтобы пережить это.       — Я подышу немножко, — буркнул он, когда мое знакомство с березовым веником закончилось, — и можешь отыграться на мне.       О да. Пять лет в России, а особенно последние полтора года, мне не хватало именно этого. Отхлестать Плисецкого хорошенько. Березовые листы прилипали к блестящему, словно обмазанному в масле, телу. Розовые телеса так и манили хлестануть по ним. Когда я замахивался, его мышцы в ожидании удара сжимались. Жилистые ладони прикрывали самое ценное.       — Давай сильней, свинина, — крякнул он, раззадоривая меня сильней. — Мне даже не щекотно!       Ну все, Плисецкий. Сейчас ты у меня огребешь за эти полтора года. До конца жизни будешь вспоминать японца, что отодрал тебя по полной.       Удар. Это тебе за обзывательства. Удар. Это за немытую посуду. Удар. За пустой холодильник. Удар. За носки в углу. За доту до рассвета. За унижения. За ненависть.       Плисецкий сматерился.       За горящие глаза. За идеальную растяжку. За мягкие волосы. За хриплый голос.       За то, что украл поцелуй. За то, что признался в любви. За то, что бухал и курил. За все. За травму твою и слабость. За то, что заставил думать о тебе. Получай. Получай!       Забирай у меня все частички тебя, которые неосознанно отдавал все это время! Эти маленькие кусочки горят внутри меня, и я так устал гореть вместе с ними! Ничего не оставляй, все забирай!       Плисецкий ругался и брыкался, но я не останавливался. Мое напряжение, смятение, недовольство, ненависть, беспокойство, обожание и даже – в какой-то степени – любовь, наконец, нашли свой выход. А что осталось-то?       — Пиздец, а я его щадил, — прокряхтел Плисецкий, вставая.       Как же тяжело дышать. У меня закружилась голова от внезапного потока мыслей.       — Еще раз об этом спросишь, и я тебя выебу. Веником. Раз так пидором хочешь быть, — Плисецкий облился водой в предбаннике.       — То есть, ты хочешь сказать… — в груди метнулось облегчение.       — Я не шучу. Выебу, — и злобно-игривым взглядом он закрыл эту тему раз и навсегда.       Каждый из нас вложил в хлестанье веником что-то свое. Не знаю, что вкладывал Юра, но я высказал все, что не мог сказать. Моя душа освободилась от гнета «поцелуй с Плисецким», и я мог встретить новый год с абсолютно чистой головой.

***

      Финальное слово президента. Тетя Тома схватилась за бумажку, ожидая момента. Я знал эту традицию, но никогда не пробовал сам.       — Ба, и ты в это веришь? — Плисецкий подготовил шампанское.       — Конечно, верю, — президент подводит к концу. — Юри, ты тоже загадай самое заветное желание, и в новый год оно обязательно сбудется!       Она протянула мне ручку. Одно желание? Но какое? Деньги? Работа? Любовь? Желаний много, но попытка всего одна.       «С новым две тысячи семнадцатым годом!»       Зазвенел кремлевский колокол. Плисецкий, скорчив скептическую рожу, открыл шампанское. Забили куранты.        А что, пускай у этого коротышки все будет хорошо. Он этого, если признаться, заслуживает. Скоро нам расставаться, и надо закончить на радостной ноте.       «Хочу, чтобы Юра катался».       Я сжигаю бумажку, выпиваю шампанское и улыбаюсь Юре. А тот, не отрывая бокала от губ, показывает мне фак.

***

      Вот и наступил новый год. Год, который разлучит меня с Россией и вернет домой. Много хорошего произошло здесь за пять лет, но домой я все равно чертовски сильно хочу. Устал я от этой русской души, к которой сейчас пришли друзья, и они бурно общаются в зале под сопровождение вечного «Голубого огонька», от которого все плюются, но все равно смотрят.       Я помогал тете Томе прибраться на кухне, убирая лишнее со стола.       — А почему вы удивились тому, что Юра подружился с японцем? — вспомнил я фразу тети Томы.       — А, это… — бабушка загадочно хихикнула. — Это очень занимательная история. Ты присядь, — она включила воду, чтобы помыть посуду, а я послушался ее совета. — Знаешь Виктора Никифорова?       — Ну, тренера его? Знаю.       — Когда Юра только приехал в Петербург, Витя был в рассвете своей карьеры. Какой мужчина! И высокий, и красивый, и разговаривает так, аж заслушаться можно. И все смотрели на него разинув рты, такой вот яркий человек он. И Юра туда же. Больше всех глаза таращил на Витины четверные. И как-то Витя заметил мальчика-дюймовочку, и начал уделять ему внимание. Ну как внимание, как старший товарищ помогает младшему. Подскажет, как лучше выехать, как зайти. Юра его больше тренера слушал. Он к нему даже со своими подростковыми проблемами бегал. К нам с дедой не бегал, а к нему бегал, — тетя Тома выключила воду и села напротив меня. Из соседней комнаты донесся гогот. — Юра ровнялся на Витю. Он для него кумиром был. И вот перед началом сезона, в котором Виктор должен был стать официальным тренером Юры, угадай, что происходит?       — Эм… Не знаю.       — Виктор сбегает в Японию, — заговорчески прошептала бабушка, словно повсюду находились жучки, которые услышат страшную тайну. — Зачем, спросишь ты, мой японский друг? Он бросает все… ради парня.       — Парня? — я чуть ли не подскочил с места.       — Да-да, — тетя Тома помахала рукой, словно это плевое дело, и каждый второй так делает. — Витя такой ветреный. Может влюбится в одну секунду, а в другую уже разлюбить. Он, конечно, оправдывался, что увидел в том парне потенциал, он его вдохновил и нес прочий бред. Но все знают, что он просто влюбился в него до потери сознания на одном из банкетов. В общем, стал Витя тренировать того парнишку…       — Это уже походит на бразильский сериал о Викторе. Но каким боком здесь Юра?       — А ты представь, что твой тренер тебя бросает без каких-либо адекватных аргументов незадолго до Гран-При. Юра был в ярости. Это было очень жестокое предательство со стороны Виктора. И как думаешь, чем закончилась эта история?       — Ну, я знаю, что Виктор снова тренирует Юрия.       — Правильно. Потому что тот японский парнишка с треском провалился и даже не прошел в финал. Витя полностью разочаровался в своей любви и вернулся на родину, — она начала чистить мандаринку.       — А Юра? Он так просто его принял?       — Нет, конечно. Но уж слишком сильное влияние имел Витя на Юру, поэтому тот гордость свою немного поубавил. К тому же все произошло так, как и прогнозировал Юра: «А я же говорил, я же говорил, японская свинина ничего не стоит!», как сейчас помню его голос в телефоне, — бабушка посмеялась, а мне стало не по себе. Японская свинина – так значит, Юра видел во мне парня, забравшего его тренера? Многое проясняется.       — Ну, сейчас вроде все хорошо. Тренируются там себе, не ссорятся, — я недоуменно посмотрел на нее. Неужели Юра не сказал ей про травму?       — А где его мама? — вспоминаю еще одну недомолвку.       — На том свете, где еще, — спокойно ответила Тамара Григорьевна. — И уже девятнадцать лет как.       — Мне… очень жаль, — так Юра рос без мамы.       — Да ничего, уже много воды утекло, — она пыталась держаться, но я заметил печаль в ее лице. — Она умерла, рожая Юру. У нее было большее будущее в мире балета… Она могла стать ведущей балериной большого театра, если бы не Юра… — на секунду мне показалось, что тетя Тома винит внука в смерти дочери.       — Но тогда бы не было Юры, — я попытался ее подбодрить. Женщина подняла глаза, уже вот-вот заполненные слезами.       — Да, верно. Тогда Коля бы не прожил счастливо последние годы жизни.       Да, в этой семье остались только Юра Плисецкий и его бабушка, Тамара Григорьевна.       — Мы растили Юру. А когда ему предложили тренироваться в Санкт-Петербурге, то Коля бросил все, всю свою жизнь в поселке и поехал вместе с ним, — она отвела глаза. — Я ради Юры не смогла сделать столько, ведь у меня целая школа, я директор. Никто, кроме меня, не смог бы ей руководить. А Коля смог все бросить. До последнего заботился о Юре. Денег не хватало, так он дворником шел подрабатывать… И до последнего дня: Юра, Юра, все Юрочке. Тяжело это все. Не будем об этом, — она умыла лицо и немного посвежела.       Бабушка пошла в коридор одеваться. Она, встретив новый год в обществе внука, пошла «гулять с подружками», с ее слов.       — Ты там смотри осторожней. А то, говорю ж, Витя сильное влияние на Юру оказывает. А хрен пойми, что там у Никифорова в голове творится – сегодня девушек любит, а завтра все бросает ради японца.       В отличие от нее, мне было не смешно. Мы попрощались, и я закрыл за ней дверь. Влияние Никифорова, говорите?

***

      Друзья Плисецкого выглядели, как самые обычные гопники. И все-таки немного хуже питерских: было в них что-то простонародное, деревенское, что ли.       — О, заходи, не стесняйся, Юрка! — воскликнул тучный парень с кудрявыми русыми волосами. Он подошел ко мне и сердечно пожал руку. — Я Паша, а это Гоша и его девушка Аня.       Он указал на диван, на котором скромно сидели парень в спортивном костюме и девушка с косыми стрелками на глазах.       — Приятно познакомиться, меня зовут Кацуки Юри, です,— кланяюсь, но Паша хлопает меня по спине. (прим. автора: desu – частица, придающая вежливость)       — Да чего там, мы ж в России, давай без японской херни, — он рассмеялся, а мне стало не по себе. Юрий сидел за противоположным углом стола. Как всегда натянул капюшон леопардовой кофты и качался из стороны в сторону, словно скучающая кошка.       — Ну и как тебе наша страна? — Паша усадил меня на стул и перекинул руку через плечи, словно мы старые друзья.       — Да… интересно, необычно, — пробормотал я, заливаясь краской.       — А правда, что в Японии собак едят? — не выдержала Аня и уставилась на меня любопытными, но до чего искривленными неправильным макияжем глазами.       — А, нет, конечно, нет! Хотя в некоторых районах…       — Да что собаки… — прогнусавил Гоша. Спортивный костюм вытягивал его и без того худую фигуру. — У вас у всех женщин там…       Он помотал пятерней у паха, намекая на растительность. О, так густо я еще не краснел.       — Да харе, чего набросились на Юри, — наконец подал голос Юра, спасая меня от провокационных вопросов. Его взгляд впервые был мягким, неколючим. — Давайте выпьем за встречу, сто лет не виделись уже.       Он разлил всем шампанского.       — Да уж, давно. Закатался ты чего-то там со своими пидорами на льду. Вон уже и волосы отрастил, — подстегнул Паша, передавая мне бокал. — Того глядишь и в десна долбиться с мужиками начнешь! А то и не в десна!       Ребята рассмеялись, а мы с Юрой опасливо переглянулись.       — Ну, за встречу!

***

      Шампанское забурлило в крови, ударяя в голову. Когда пронеслась идея сходить в баню, Плисецкий тут же согласился, несмотря на то, что мы были там пару часов назад.       — А Юрка же самым маленьким из нас был. И на девочку больше всех смахивал, — завел очередную байку Паша, пока парилка окончательно срывала нам крышу. — Мы его в кабинке туалета закрыли с парнем из другого класса и сказали им, что откроем только тогда, когда они поцелуются.       — Э, ну хорош уже, — донесся голос Юры, но никто его не услышал.       — Так он тому пацану все лицо расцарапал, когда тот его реально целовать полез, — Паша разразился смехом.       — Ебаная история, другую давай, — Юре смешно не было. Зато я смеялся от души, наблюдая за его краснеющим лицом.       — Че сказал? Гоша, хватай его, время снежных ванн!       — Э, пацаны, ну харош, — Юру схватили за ноги и руки и, несмотря на все его брыкания, выволокли на улицу. Мы с Аней, покатываясь от смеха, пошли следом.       — И раз, два! — Гоша и Паша раскачивали его.       — Только посмейте!       — Три!       Тело Плисецкого скрылось в свежем нетронутом сугробе. Мой живот уже начало сводить от смеха, и, казалось бы, нет ничего смешнее этого. Однако, когда Юра в одних труселях поднялся на ноги, весь втянутый в себя от холода, с маленьким сугробиком на голове и разъяренным лицом, я закряхтел, как умирающий тюлень.       — Ну, вам пизда! — в нашу сторону полетели снежки.       — Юрка, спасай! — завопил Паша, прячась за мной. Заторможенная алкоголем реакция не успела ничего предпринять, и вот мое тело пронзают тысячи ледяных иголок снега.       — Едрить!       Следом в снегу оказалась и Аня. Плисецкий пытался столкнуть в снег и Пашу, но тот, в силу веса почти в два раза превышающий вес Юры, снова вышел сухим из… снега? Плисецкий ругался и смеялся, ругался и снова смеялся. А потом вдруг раздался грохот, и мы все застыли. Словно вся деревня в один момент решила пустить в небо фейерверки. На деле, это были простые салюты, но когда ты пьяный, сознанию свойственно все приукрашивать. Разноцветные огни заискрились в черном небе, озаряя белый снег. Они отражались в глазах ребят, плясали на их лицах.       — Ура! С новым годом! — раздались крики соседей.       — С новым годом! У! — закричали в ответ.       Голые и замерзшие мы начали обниматься. Паша пихнул меня своим толстым животом, Аня покружилась на шее, Гоша толкнул в плечо. Плисецкий, полностью погруженный в детство, прижался к моей груди, заключая в крепкие объятия. Я увидел его глаза, когда он отпрянул, и не увидел в нем двадцатилетнего парня. Сейчас ему было пять. Он сиял.       Мама, я такой пьяный, я такой счастливый. Я хочу, чтобы этот миг длился вечность.              А потом Юра, смущенный своим порывом, пихнул кулаком в плечо, и мы ушли греться.       Его друзья оказались не такими уж и плохими, какими показались на первый взгляд. Ну и что, что они одеваются, как гопники, матерятся через слово и обзывают друг друга. Зато они реально дружат. И все замашки Юры, его манера поведения – все от них.       — Мы пошли, не отставайте! — сказала Аня, пока мы с Юрой пытались одеться в предбаннике. Плисецкий натягивал ботинки, а я пуховик, но мокрые тела явно не хотели одеваться.       — Меня так развезло… — промямлил он, утыкаясь головой в стену.       — Ты обещал, что не будешь пить, — ха-ха, сказал пьяный я.       — Ну и что! Я с друзьями встретился, понимаешь! Со смерти деда сюда не ездил.       — Ну-ка, ты не ответил на тот самый вопрос… — я натянул пуховик.       — Какой? Только не на пидорский, пожалуйста.       — Что между нами? Кто мы друг для друга? — Плисецкий смотрел на меня мутными глазами снизу вверх.       — Как, кто? — он поднялся, натягивая куртку на одну руку, и схватил за шею, прислоняясь лбом к моему лбу. — Соседи. Смекаешь? Соседи. А после всего, что мы с тобой пережили - друзья, пидор ты этакий.       Он гордо развернулся и зашагал из бани. Мне оставалось лишь усмехнуться, ведь этот сукин сын (о, черт, я уже перенял их жаргон, срочно трезветь) был прав.       — Э, Юрцы, ну-ка стоять! — на веранде дома стояла Аня, заставая нас врасплох посреди тропинки. — Надо вас сфоткать!       Она достала непонятно откуда взявшийся фотоаппарат и, как я хотел, запечатлела этот миг в бесконечности.       Юра, показывающий фак, состроил суровую рожу. Я же наоборот раскинул руки и глупо улыбнулся. Мы оба стояли в мокрых трусах, в пуховиках на голое тело и ботинках на босую ногу, посреди заснеженных грядок, на фоне бани одной зимней русской ночью. Новогодней ночью.       Это наше первое совместное фото.       — Э, педики, водку будете? — крикнул из дома Паша.       — Наливай! — ответил Юра, абсолютно игнорируя «педиков».

***

      Россия – холодная страна. Она уготовила для меня много испытаний: языковой барьер, абсолютно другой менталитет и жуткий, самый жуткий климат из тех, что существуют на этой планете. Она забрасывала в метро с хмурыми лицами, знакомила с выходцами неблагополучных районов, сталкивала с системой здравоохранения. И только в маленькой комнате, душной до невозможности, с двумя скрипучими кроватями, надписями на стенах и главное – с поджарым фигуристом, который вел себя, как гопник, я чувствовал себя, как дома.       Но пришла пора покинуть эту комнату.       В июне месяце, когда под окнами день и ночь орут: «Я инженер!», катаются на холодильниках и провожают студенческие годы, я познакомился с еще одной русской традицией – посидеть на дорожку. Грустно покидать место, ставшее вторым домом. Я ко многому привык здесь и расставаться со всем и сразу… Со всеми и сразу…       Телефон завибрировал. Такси подъехало. Совсем скоро мне уже не нужна будет симка с российским оператором. Интересно, что сейчас делает Юра?       Я начал открывать дверь, как вдруг она открылась сама. Вспомнишь о нем, а он тут как тут. Запыхался. Бежал? Пытался делать вид, что нет.       — Кхм, ты еще не уехал? — он выпрямился и посмотрел в сторону.       — Такси уже внизу, — не могу сдержать улыбки от его фальшивого безразличия.       — Ладно, я тебя провожу до аэропорта. Только сначала надо посидеть, — Плисецкий уселся на мой чемодан.       — Ну нет, ну что за странная традиция!       Пришлось сесть еще раз.       — Все, пойдем.       Юра бросил коньки, закатал рукава олимпийки российской сборной и вышел.       — Сегодня я прыгнул сальхов, представляешь? — поделился радостной новостью Юра, пока мы ехали в такси.       — О, это круто… Наверно? — знать бы, что такое «сальхов».       — Угу. Правда пока одинарный… — его радость стерлась, и он уткнулся в окно. Санкт-Петербург как обычно сер и дождлив. Он был таким, когда я приехал сюда в первый раз, и таким же и остался.       — Неужели тебя больше никто не провожает? — заметил Юра, когда я прошел регистрацию и сдал багаж. Он скрестил руки и безынтересно водил взглядом по окружающей обстановке.       — С кем хотел, я уже попрощался.       — М-м-м… что, вернешься домой, станешь работать клерком?       — Ну, найду себе место. Может, пойду в переводчики, может, открою школу русского языка, — такая формальная беседа. Словно мы барахтаемся на поверхности, а где-то в глубине лежит то, что мы действительно хотим сказать друг другу.       — Позовешь меня в Японию? Всегда хотел туда съездить. Говорят, интересная страна, — он задрал нос и немного склонил голову. Светлая челка съехала в бок, и сине-зеленый прищур смотрел на меня в последний раз.       — Может и позову. Но лучше будет встретиться в восемнадцатом году, в Корее, — Плисецкий разжал руки.       — В Корее? То есть…       — Именно. У меня есть немного времени, чтобы накопить денег для поездки. Так же, как есть оно у тебя.       — Ну, ты япошка… — он усмехнулся, пряча руки в карманы. — Я видел, какое желание ты загадал на новый год.       — И что? — я предвкушал его реакции.       — Я постараюсь его исполнить, — почти прошептал он, опуская серьезные глаза. А затем он снова взглянул на меня и пихнул в плечо: — Давай, харе базарить, я жрать хочу, и ноги болят. Вали в свою гребаную Японию и можешь не возвращаться. Россия и так полна узкоглазых!       — Я запомню, я все запомню! — он никогда не изменится. Мы пожали друг другу руки, похлопав по спине.       — До свидания, Юрий Плисецкий, — как можно чище произнес я.       — さようなら, Кацуки Юри-тян, — ехидно пропел Юра, а мое сердце дрогнуло от его японского. (прим.автора: sayōnara – до свидания)       — Старался?       — Конечно, нет, ばか, — (прим.автора: baka – дурак, кретин) ох, как он знатно протянул это «ба». Его японский ужасен почти так же, как был ужасен мой русский на первом курсе. Но все равно мне чертовски приятно.       Я улыбнулся ему, а он в ответ искривил рот в подобие улыбки, и мы расстались. Я направился к паспортному контролю. Пять русских лет моей жизни пролетели в одно мгновение. И особенно сильно врезались в память последние два года, что я прожил с русской феей. Это был незабываемый опыт.       — Эй, стой, придурок! — гаркнул Юра. Обернувшись, я увидел, что он бежит за мной. Неужели?..       — Это тебе… на память, — фух, пронесло. Он покопался во внутреннем кармане олимпийки и достал смятую фотографию. Румянец засиял на бледных щеках.       — Мог и в рамочку для приличия засунуть, — это была та сама фотография с Юрием в трусах. И зачем она мне? Ее на видное место не поставить, маме не показать.       — Еще чего, чтоб все смотрели на будущего олимпийского чемпиона в трусах. Ну уж нет! Ты ее поближе к себе держи, чтоб не видел никто. И когда я завоюю медаль, можешь… — он зажестикулировал рукой. — Продать ее. Денег там заработать. Или скормить собаке, например. На память, в общем.       — Значит, когда станешь олимпийским чемпионом… — улыбка расползлась на моем лице. — Спасибо, Юра. Я буду беречь ее.       — Угу. Все, вали уже. Задолбал сопли разводить.       И он развернулся, уходя прочь. Надел капюшон, сунул руки в карманы и растворился в толпе.       Когда-нибудь я напишу о России книгу. Не зря же я в институте постигал русскую литературу и историю. В книге будут все мои знания и наблюдения об этой стране. А отдельную главу я посвящу фигуристу Юрию Плисецкому. Возможно, он даже будет главным героем, или это будет его биография. Русская фея, что сойдя со льда и сняв коньки, превращается в деревенского гопника.       Пожалуй, первую главу я начну уже в самолете. Это будет история нашего знакомства. Советская комната в общежитии и два Юрия – один японский, другой русский. Один Юри, а другой бака. И называться эта глава будет: «БакаЮри».       Да, идеально.