Соседи. Часть первая
13 декабря 2016 г., 14:57
На шум сбежались парни. Кровь на губах Плисецкого сыграла против меня, и поэтому они решили, что я – зачинщик драки. Юрия, словно по щелчку потерявшего последний разум, схватили подмышки и увели в комнату. Он еще долго покрывал их пьяным матом, а когда его голос стих, я решил, что он заснул. «Что случилось?» — допрашивали меня.
Японец в российской общаге, который только что целовался с парнем. Я русский-то не мог вспомнить, не то, чтобы объяснить случившееся. Жестами объясняю (вру), что все под контролем, и достаю из духовки готовые кексы. Парни, потеряв интерес к происходящему, разбрелись по своим комнатам, оставляя меня наедине с выпечкой и размышлениями.
Была ли хоть капля правды в его словах и действиях? Или же это хмельная мысль пролетела в белобрысой голове, и он тут же последовал ей? Если все было ложью, то можно забыть об этом нелепом случае, и вспоминать лишь для того, чтобы позлить Плисецкого. Но если Юрий хоть на малейшую секунду всерьез задумывался о своих словах; смотрел на меня, пока я мирно дрых напротив; воспринимал, не как простого соседа по комнате, то...
Я не знаю, как реагировать на это.
Быть может, это была вовсе не случайная мысль, а наоборот, маленький червячок, что медленно и долго поедал его разумные мысли и гордость. И когда их не стало совсем, а образовавшаяся пустота залилась алкоголем, его сердце, что подавлялось все это время, решило взять узды в свои маленькие неуверенные руки. Оно толкнуло Юрия, придало ему уверенности – и в то же время отчаянности – и он сделал шаг. Нет, это был не маленький шаг, это был огромный прыжок в пропасть, на дне которой я.
Куда же упадет Юрий? Открою ли я ему свои объятия? Или же мне стоит воздвигнуть перед ним стену, чтобы разбить его на осколки? Я не знаю. И я так боюсь принять это решение.
С одной стороны Юрий – парень. Своенравный, оттого резок в словах. А с другой – хрупкий, как хрусталь. Особенно теперь, когда он колючим поцелуем разрушил стену, которая защищала его долгие годы. Но вместе с этим Юра избавил себя от ответственности: разобьется или выкарабкается – это теперь решать мне.
Черт. Этот парень совсем отчаялся.
Когда время перевалило далеко за полночь, я расправился со всеми делами – вернул формочки, привел кухню в порядок, умылся – и вернулся в комнату. Свет уличного фонаря проникал в окно без штор, скудно освещая нашу маленькую обитель. Две кровати, посередине стол. Шкаф, холодильник и вешалки – вот и все, что было у нас в студенческие годы. Мы были слишком молоды, чтобы иметь больше. У меня не было ненависти: я слишком нерешителен для нее, у Юрия не было любви: он слишком горд. Оттого была у нас лишь старая советская комната.
Батареи работали на полную, отчего воздух перегрелся. Если я открою окно, то, наверно, застужу его. А если оставлю закрытым – задохнусь от перегара. Эх, придется терпеть. Юрий, словно заслышав мои шаги, дернулся. Я присел рядом с ним, чтобы осмотреть ранку, которую сам же нанес. Разбитая губа немного опухла, придавая невероятно обиженное выражение лица, а на подбородке остался след размазанной крови. Волосы как обычно лезли в лицо, капюшон так и остался надетым.
Этот парень до сих пор летит в бездну. А всему виной…
Нет, конечно, не я. Я – всего лишь средство для выражения его отчаяния. Причины стоит искать глубже. Юрий ребенок. У него была любимая игрушка, с которой он проводил все время. Он хвастался ею, утверждался за счет нее. А потом ее резко не стало. Про это говорил его тренер. Про пустоту, которую Юрий станет заполнять, чем попадется – в том числе и мной. Если я позволю ему окунуться в поток сиюминутных идей, когда на самом деле это – бесконечное море отчаяния, пустота полностью засосет его. И тогда все. Конец. Еще одна потерянная судьба.
Нет. Я не могу этого сделать. Каким бы дерьмовым соседом он ни был, какими бы дерьмовыми наши отношения ни были, надо признать, я к нему привязался. Привык к его присутствию в моей жизни, хоть знакомы мы недолгие полтора года. Странно, да? Я всегда забочусь о нем, создаю для него уют, словно жена. Таков я, и таков он. Я дарю, он принимает. Мы словно две детальки пазла, которые друг без друга просто кусок спрессованной бумаги. Я готовлю то, что он хочет, даже не спрашивая его. «Откуда ты все знаешь?» — удивлялся порой он. А в ответ Юрий присылал мне видео с тренировочных прокатов и спрашивал мое мнение хоть и знал, что ни черта я в этом не понимаю. И я радовался этому, как щенок. Постепенно появилась невесомая нить, связывающая нас. Кто-то называет ее «дружбой». Я же продолжал считать нас просто соседями, чьи привычки удачно дополняют друг друга.
В том году на время каникул мы разъехались. Я улетел в Японию, а Юра уехал на очередные соревнования. Это был снежный февральский вечер, когда душная советская комната свела нас вновь. Я вернулся в нее все тем же японцем, а вот Юрий вернулся победителем Кубка России. На мое искреннее: «Поздравляю!», он ответил сухим: «Угу», словно никакой радости эта победа ему не принесла. А мне почему-то тогда захотелось, чтобы его глаза сияли.
Я вооружился скалкой и принялся за готовку. Когда я возвращаюсь в Японию, то часто готовлю русскую кухню, потому что моя семья очень ее любит. И там у меня было время потренироваться в готовке пирожков. Я даже создал особый рецепт, который всем пришелся по вкусу.
А рецепт прост до невозможности. Обжарить свиную котлету, добавить яичный соус, обложить рисом и завернуть в тесто. Получается некая смесь японского カツ丼 (*katsudon) и русских пирожков. Закончив, я позвал угрюмого Юрия на кухню.
— Ты неправильно произносишь. Правильное ударение “пирожкИ”, а не “пирАжуки”, — в очередной раз упрекнув меня в акценте, он сел за стол.
— Приятного аппетита! — я был в предвкушении. Юрий просто выпадет от совершенства вкуса, я уверен.
Откусив первый пирожок, я мучительно ожидал реакции. Юра тщательно жевал, рассматривая начинку.
— Ну как? — не выдержал я.
— Где ты узнал этот рецепт? — тихо спросил он. Его глаза скрывала челка.
— Придумал. У нас в Японии есть такое блюдо “кацудон”. И вот я воссоздал его в форме пирожков, — моей гордости не было предела.
— Вкусно. Очень вкусно, — и он с жадностью принялся уплетать их. И его глаза, наконец, засветились. Тогда я понял, что все-таки не только наши привычки дополняют друг друга, но и мы сами.
Светлые ресницы, на которые падал свет фонаря, едва подрагивали. Юрий спал так крепко, что не почувствовал, как я отбросил спутанные пряди с его лица.
Не могу позволить этому мальчику разбиться.
Ни о мою стену, ни о мои объятия.
***
— Юри, за что ты меня побил? — спросил Плисецкий, как только умылся. Он убрал челку в хвостик и перекинул желтое полотенце через плечо. На губе красовался след моего кулака, рассекая тонкую алую губу. — Рожа твоя надоела, — бесстрастно отвечаю я. — Меня твоя рожа бесит уже второй год, но я как-то держусь, — он захлопнул ноутбук, в который я уткнулся, лишь бы не смотреть на него, ведь сразу вспоминаются пьяные сине-зеленые глаза, а губы вспыхивают вчерашним поцелуем. — Отвечай. — Ты ничего не помнишь? — капля никотина убивает лошадь, а капля алкоголя убивает разум, память и гордость Плисецкого. — Я не помню, за что ты меня ударил, — скрестил руки и поджал губы. Малыш начал злиться. Пришло время мне сделать выбор. Юрий вот-вот упадет, и я должен что-то предпринять. Я похлопал по кровати, приглашая сесть Плисецкого рядом с собой. Тот шмыгнул носом и, кинув полотенце на свою кровать, сел. — Видишь ли… — я отложил ноутбук, чтобы с ним не случилось чего. Плисецкий смотрел на меня зоркими глазами, и кажется, в любой момент был готов разорвать меня на кусочки. Но мне нечего бояться, ведь штурвал находится именно в моих руках. Я подсел к нему и перекинул руку через плечо. — Видишь ли, дорогой мой… Вчера ты поцеловал меня, а затем признался в любви. Да-да, вот этими самыми губами, – я хотел было коснуться его губ, но Юрия как будто током шарахнуло. — Вот же идиот, — он вскочил с места и начал спешно натягивать кофту, несмотря на меня, — ты должен был сделать вид, что ничего не было. Пидорас… Еще скажи, что тебе это понравилось. Вот он. Момент, который все решит. — Скажу. Всем расскажу, — я вальяжно откинулся в кровати, но искренне надеялся, что голос не дрогнет и не выдаст моего волнения. Юрий – красный, как рак – подскочил ко мне, хватая за грудки. — Только попробуй хоть пикнуть об этом, и я засуну твой язык в твою толстую японскую задницу, — обычные ругательства, которых я так боялся в первый год нашего сожительства. — Сигареты, — я толкнул его руку, чтобы он не растянул мне очередную футболку. — Что? — Сигареты, говорю, выкладывай. У Плисецкого разрыв всех шаблонов. Его брови изогнулись в недоумении. Нужно отметить этот день в календаре красным, ведь в первый раз я манипулирую им, а не наоборот. Я настойчиво протянул руку, намекая на свою неотступность. Плисецкий цокнул и достал сигареты из кармана черной кофты с принтом в виде тигра. Швырнув их в меня, он взял ноутбук в охапку и ушел прочь. Фух. Я словно прошелся по тонкому канату над извергающим вулканом. Даже руки вспотели. Думаю, я сделал правильный выбор.***
Сине-зеленый прищур скользил по мне, словно вовсе не замечал. Юрий вечерами пропадал на кухне, либо у соседей. Как-то я предложил ему только что сготовленный плов, еще пышущий жаром сковороды, но он впервые отказался. А через полчаса ел слипшиеся макароны и пережаренную полуфабрикатную котлету. С того самого дня на столе лежала пачка синих Winston. Почти полная, только без трех сигарет. Юрий нелепо тушевался, когда смотрел на нее. И я понимал его. Мои губы ясно помнили вкус табака, хоть в жизни я ни разу не курил. Потому я не убирал синий Winston, и он, как темная лошадка, поселился на столе между тетрадями и курсовыми, всякий раз напоминая нам об этом. Казалось, связывающая нас невидимая нить начала исчезать вовсе. Мы становились все дальше и дальше, несмотря на то, что спали в двух метрах друг от друга. Двадцать третий день рождения я встретил в компании друзей-одногруппников. Угостил их в японском ресторане, проставился, как говорят русские. Однако подходило время комендантского часа, и мне пришлось из теплой и дружественной атмосферы вернуться в безрадостную общагу. Меня встретил ноутбук Юрия, который он почему-то забыл закрыть, а им самим даже не пахло (хотя обычно в комнате стоял запах его дезодоранта). Я не смог сдержать себя и заглянул в ноутбук, чтобы узнать, чем занимается мальчик-гопник в первом часу ночи. А мальчик-гопник — тот, который на экране — скользил по льду. Я отмотал на начало и, затаив дыхание, включил. Заиграла музыка – Юрий стоял в центре. Медленно и тягуче он впитывал в себя каждую ноту и, подхватив мелодию, тронулся. Светлые волосы, обычно растрепанные и лохматые, вдруг почувствовали воздух и беспрекословно покорились ему, словно ждали, что их укротят. Юрий набирал скорость, и его движения постепенно обретали форму. Сильные, амплитудные, но в то же время плавные и мягкие. Сейчас он казался другим – настоящим. Юрий промчался перед камерой, которая не поспевала за ним. Он развернулся спиной, сосредоточенно глядя через плечо и резко рванул вверх. Я не успел сосчитать обороты и никогда в жизни не успел бы: полет Юрия длился всего лишь секунды. Я вздрогнул, когда его конек вновь коснулся льда. Успешно. Не упал. Юрий танцевал дальше – музыка набирала обороты. Дорожка шагов получилась несколько сбитой, словно он запутался. Но нет, я понимаю, что так и должно быть, ведь из странной борьбы с самим с собой Юра вышел чистым вращением. Тонкая рука протянулась вверх, а потом он резко ушел вниз, будто прыгая со скалы. Этот танец о борьбе. О внутреннем противостоянии. О мягком и нежном, но в то же время властном и яростном. Я видел, как Юрий полностью потерялся в музыке, растворился в ней и в своем танце. И единственное, что сейчас связывало его с реальностью – тонкая грань между коньками и льдом. Тонкая, но до чего же раскаленная. И Юрий, обжигаясь, танцевал, словно не мог не танцевать. Плавно и ласково, дико и страстно, жалко и яростно. — Осторожно, осторожно… — полушепотом сказал мужской голос за кадром. Юра был так далеко от него, что наверняка не слышал. Не в силах терпеть раскаленный лед, тянущий к земле, он взмыл вверх, как птица. Но у него не было крыльев, чтобы лететь дальше. Секунды полета истекли, и гравитация вновь разинула пасть. Недостаточно сил, недостаточно момента, недостаточно оборота – и конек касается льда в самый неудачный для этого момент. Картинка на экране задергалась, словно снимающий и вовсе забыл про съемку. Он выскочил на лед, и телефон выпал из рук. Теперь на экране лишь яркий свет лампы под высоким потолком, и слышались голоса: — Юра! Живой? — Сука… — взвыл знакомый голос, — пиздец… Ебанное колено… Ебанный сальхов… Ебан… — Не дергайся, вдруг серьезно… Дальше телефон подняла незнакомая девушка и остановила съемку. Последнее, что донеслось с динамиков – крик боли Плисецкого. — Интересно? — буркнул он, но уже вживую. Я едва ли смог отвести взгляд от монитора. — А? Меня настолько захватил танец Юры, что не заметил, как он оказался за моей спиной. — Опять ревешь, Кацуки-тян? И правду. По моим щекам катились слезы, а горло перехватило, но я даже этого не заметил. Юрий сел на мою кровать. — Ты… — я не знал, как описать свои чувства. Меня охватил такой восторг от его проката, и в то же мое сердце разрывалось от судьбоносного падения. Монитор светил прямо в глаза, и я мог рассмотреть только силуэт его тонкой фигуры в мешковатой кофте. Найдя в себе силы перебороть ком в горле, выдавливаю: — Ты так красиво катаешься… — Катался, — резко оборвал он. — Ты опять пьяный? — душная комната заполнилась запахом спирта. Юра, сидевший напротив, потянулся к столу. Ему не пришлось искать долго – он знал, где лежат синие Winston. Как же мне обидно за этого парня. Он потопит чистый талант в алкоголе и дешевых развлечениях. В его ногах было столько силы, а в движениях столько красоты – и все это разрушило одно неудачное падение. Неконтролируемый всхлип вырывался из моего горла. Юра, достававший сигарету, вдруг остановился. Задержав на мне взгляд, он резко упал лицом в подушку: — Бля, — простонал он, — как же мне сейчас стыдно стало… — Стыдно? — Перед тобой стыдно. Ты же… так радовался, когда смотрел мои прокаты. А сейчас я – дно, и смотришь ты на меня, как на дно. Пиздец… — он поднялся, и светлые волосы встали дыбом: — Запиваю все, как алкаш. Русская, блять, кровь. Плисецкий подскочил и то ли специально, то ли случайно споткнулся и упал мне в ноги. Слезы уже отступили от горла, и вместо этого я вспыхнул, как спичка. — Я тебе обещаю. Что я как русский – не тот русский, который алкаш, а тот, который мужик – не буду больше пить. Вот отвечаю, не буду, — его руки схватили мои бедра. Юрий смотрел на меня косыми, но до чего же искренними глазами. В них отражался свет монитора, создавая блики, как на водной глади. — Ничего ты не должен мне обещать, — я уткнулся взглядом в окно, лишь бы не встречаться с сине-зелеными озерами. — Просто… продолжай меня тренировать. Юрий улыбнулся с задержкой, словно до него не сразу дошел смысл моих слов. Он опустил руки и погрузился в свои мысли. — А то, засиделся ты… — неловкая пауза меня напрягала, и я хотел заполнить ее хоть чем-то: — Еще шпагаты все потеряешь. Наконец рассеянное и отчаянное выражение лица сменилось привычным прищуром и сдвинутыми бровями. — Шпагаты потеряю? Да я родился в шпагате, япошка! — о да. Я скучал по тебе, Юра. — Ты сам посмотри! Плисецкий поднялся на ноги и начал расстегивать джинсы. Я только и успел вскрикнуть: «Ты что удумал?», как меня быстро заткнули рыком «порвутся». Через мгновенье Юра остался в кофте с тигром, черных трусах и носках. Он прохрустел спину и без прелюдий поднял левую ногу, удерживая ее за головой и стоя на правой ноге. Его спина прогнулась так сильно, что я аж голову повернул от удивления. Никогда не видел такую гибкость вживую. Однако этот элемент вышел далеко не идеальным. Юру немного шатало, и левая нога не хотела выпрямляться до конца. — Черт, — выдохнул он, возвращаясь в человеческое положение. — Всего-то полтора месяца не тренировался, а уже говно выходит, а не затяжка… Он лег на мою кровать, отворачиваясь к стене. Я перестал понимать происходящее: эмоциональные горки имени Плисецкого оказались слишком крутыми. Сначала я разрыдался от его выступления, потом выслушал мужицкие обещания, а затем посмотрел гимнастический номер. Русские люди такие импульсивные. — Эм… Буду считать, что мы договорились. Ты продолжаешь меня тренировать, не куришь, не пьешь – и я все так же молчу про тот нелепый случай. — Угу. — Что-что? — Иди нах…***
А я ведь совершенно случайно предложил ему тренировать меня. Просто хотел отвлечь как-нибудь, и в итоге все вылилось в то, что Юра составляет мне нереальные силовые, гоняет по манежу и следит за питанием. Манеж представлял собой длинный овальный стадион. Здесь постоянно кто-то бегал на дорожках, занимались легкоатлеты, танцевали девушки под энергичную музыку. В какое-то время можно было застать даже чирлидиров – манеж открыт для всех. В том числе и для нас. В первый раз, когда Юрий зашел сюда, его взгляд сочился презрением. Сквозь светлую челку он осматривал людишек, что гордо зовут себя “спортсменами”. Он хрустнул шеей, размял плечи, как будто сам собрался тренироваться, и гаркнул: — Че встал? Иди, бегай, толстожопый. Но затем наступил «день банановых кексов» (я решил назвать его именно так), после которого Юра перестал тренировать меня. Я чувствовал неловкость, когда приходил в манеж один. Ведь это Юрий может уделать всех здешних спортсменов одним своим появлением, а я же смотрюсь на их фоне, как толстый поросенок. Но вот настал тот день, когда Плисецкий вновь вошел в манеж. Высокомерия в нем поубавилось, и он уже не плевался в сторону бегунов, которые «бегают, как мамонты», не кривил нос от «жирух», занимающихся фитнесом. Я даже поймал парочку любопытных взглядов в сторону чирлидеров. Хотя вряд ли кто-то, кроме меня, смог бы заметить эту перемену – у него так и осталось неизменное вечно недовольное выражение лица. Без фигурного катания он стал проще относиться к окружающим. Словно слез с трона и спустился в народ. Однако его тренировки стали значительно жестче: как будто из нас двоих кто-то обязан быть спортсменом, и если не он, то я. — Юрий, мне больно! — пискнул я, когда мы перешли к завершающей стадии тренировки – растяжке. — Терпи, еще двадцать счетов, — зловеще ответил он, грудью прижимаясь к моей спине и придавливая к низу. — Ты хочешь, чтобы я порвался?! — еще чуть-чуть и я смогу лечь между своих ног ценой порванных связок. Но к счастью этого не случилось, и Юрий слез с меня. — Мы же никогда так жестко не растягивались, что на тебя нашло? — Ты давай полежи немного, а я пойду, разогреюсь, — Плисецкий явно не слушал мою тираду. Он разминал ноги. — Эй, спортсмен, ты что собрался делать? — я обессилено распластался по полу. Каждая мышца в моем теле кричала о совершенном над ней насилии. — Я пойду, побегаю немного. — Ты сдурел? И двух месяцев не прошло с операции, ты только-только начал восстанавливаться! — я даже привстал от удивления. — Ой, не бухти, бабушка. Врач разрешил щадящие нагрузки, — и побежал, взмахнув коротким светлым хвостом. — Всего два круга! Идиота кусок, подумал я, падая обратно. На самом деле у меня не было сил, чтобы ругать его и строить из себя заботливую мамочку. Все, что я сейчас мог – смотреть в потолок и думать над значением слова «бухти». — Вставай, свинина, — мой отдых не продлился долго. Юрий, чуть-чуть запыхавшийся, распинал меня. — Сейчас будешь растягивать меня, как я растягивал тебя. Понял? — Э?! Так вот зачем ты устроил эту пыточную… — и мы приступили. Я не могу назвать себя толстым, но мое тело мягкое, без упругих мышц и стального пресса. Обычное тело японца, который никогда не занимался спортом. Но тело Плисецкого абсолютно другое. У него узкая спина, и двумя ладонями я могу полностью обхватить ее. Я чувствую его ребра и не чувствую никаких лишних отложений – только кости и растянутые мышцы. Он разводит ноги, до этого сведенные вместе, и тянется к центру. Не знаю, нужна ли ему моя помощь, ведь он спокойно лежит на полу в поперечном шпагате. — Ну-ка, чего расслабился? — гаркнул он, когда я убрал руки. — Да ты и так идеально растянут! Ты и без меня справишься! — Вот нифига, это называется пассивная растяжка. Она тоже необходима, к тому же за полтора месяца я превратился в бревно. Он лег на спину. Я удерживал его левую ногу на полу, а правую тянул к голове. У меня в таком положении получается поднять ногу не выше девяноста градусов, а он может достать почти до уха. И при этом, стоило мне легонько надавить, как он тут же поддавался моему напору. Мне пришлось склониться над ним, чтобы дотянуть его до максимума. А Юра терпел. И смотрел прямо в глаза. Юрий перевернулся на бок, и я точно так же потянул его ногу к уху. Без пристального прищура стало немного легче. Но тут я понял, что телесный контакт куда более опасный. Я прикасаюсь к его щиколоткам. Кладу ладонь на внутреннюю сторону бедра. Удерживаю за тонкие руки. Прижимаюсь грудью к худой спине. В какой-то момент я перестал думать о том, что просто растягиваю его, и мое внимание сконцентрировалось куда глубже. Его сердце глухо билось под моим телом. Волосы пахли знакомым запахом шампуня. Руки холодные, и я впервые заметил, как много на них родинок. Никогда до этого я не касался кого-то таким образом и так долго. Наверно, поэтому у меня в голове такие глупые мысли. Странно, но Юрий молчал. Лишь иногда давал указания – короткие и без лишних слов. Я начал сходить с ума, но мне показалось, что он думал о том же, о чем и я. Его выдал румянец. Русским с этим не повезло: чуть что их белые лица покрываются пятнами. Интересно, как это выглядит со стороны. Парень растягивает парня – это уже как минимум дико. Но сможет ли увидеть третий человек странное напряжение, возникшее между нами? Увидит ли он, как Юрий, до этого прямо смотревший в глаза, начал их отводить? Заметит ли он, как покраснели его щеки и как неловко он прикусил губу? Юра сжал кулаки – то ли от боли, то ли отчего-то другого. Плисецкий сам создал эту ситуацию. Если бы он не попросил помочь ему, то я бы никогда не дотронулся до него. Может ли быть, что он хотел этого? Я думал, что после дня банановых кексов, он испытывал ко мне отвращение. Его желание любым образом скрыть факт нашего поцелуя, даже путем потакания мне, тому подтверждение. Но сейчас… Я думаю, Юрий действительно что-то чувствует ко мне. И это не сиюминутная мысль. — Как же от тебя воняет, — раздраженно буркнул он, поднимаясь на ноги и подходя к шведской стенке. Я промолчал. Он начал делать уже знакомый мне элемент – вытягивание руками одной ноги за голову. Моя задача состояла в еще большем заведении ноги вперед. Юрий наклонялся все сильнее, руками держась за шведскую стенку. — У тебя все в порядке? — спросил я, намекая на странную атмосферу. — В полнейшем, — прокряхтел он. — Я не про это… Я про… — Юра! — вдруг окликнул женский голос. Я отпустил Плисецкого и тот выпрямился. — Как у тебя дела? К нам подошла высокая девушка. Ее медного цвета волосы отлично сочетались со вставками на спортивном бюстгальтере, а фигура была такой же спортивной, как у Юрия. — Привет, Мила, — Плисецкий почему-то задержал подозрительный взгляд на мне, словно понял, о чем я хотел его спросить, и только потом посмотрел на девушку. — Все нормально. Он скрестил руки. Кажется, у него не было никакого желания общаться с этой девушкой, несмотря на ее дружественный настрой. — Смотрю, ты уже растягиваешься. Не хочешь потерять форму? Значит, вернешься в спорт? — она невинно похлопала глазками. — А то Лерой из Канады уже в край зазнался, когда потерял своего единственного соперника. Ясно. Она тоже фигуристка. Юрий цокнул, всем видом показывая, что не желает с ней общаться. — Мне насрать на него… — гневно начал Юра, но его перебили. — А Виктор-то как переживает, — девушка прикоснулась пальцем к губе. — Как же там Юра? Болеет ли он? Заботятся ли о нем? Знаешь, тебе стоит ответить ему на сообщения и звонки, пока он не вынес всем окружающим мозги. Мила очень много болтала. И с каждым ее словом Юра становился все мрачней и мрачней. — Тебе стоит хоть иногда приходить на каток, если ты планируешь вернуться. Без тебя все парни стали невыносимыми, особенно Виктор, — наверно, она хотела таким образом вернуть Юре мотивацию. Но она, как и я, не знала, что творится в белобрысой голове мальчика-гопника. — Идите все к черту, — не вынес он и пошел в сторону раздевалок. — Он такой ранимый, — заботливо заметила Мила, обращаясь ко мне. Я молча направился вслед за Юрием. Когда я вошел в раздевалку, Плисецкий уже переодевался. Никого, кроме нас, здесь не было. — Как же она меня бесит. Всегда сует свой длинный нос в чужие дела, — он спешно начал натягивать ботинки. — Юрий… — я видел его злость неоднократно, но сейчас она была другой. — Ты правда надеешься вернуться? — Нет… — быстро отвечает он, — не знаю. Ничего пока не знаю. Все, что я сейчас хочу, это полностью забыть о катании. Я по горло сыт тем дерьмом, что пришлось пережить за долгие годы, и колено было последней каплей. Юрий врал, пытаясь оправдать свое бессилие. Если бы он хотел забыть о катании, он бы не пересматривал выступления изо дня в день. Юра натянул кофту с тигром и, схватив сумку, подошел ко мне чуть ли не вплотную. — Это прозвучит пиздец, как странно, но… Не хочешь справить со мной новый год? Новый год с Плисецким? Я говорил, что Юрий – самый импульсивный русский из всех русских?
