Человечье дело

Впрочем, эти переживания не были такими уж драматическими, так что на этот раз пообедал Фанак спокойно и даже с удовольствием. Неторопливо допив чай, он решил, что можно возвращаться к работе — и направился из кабинета в общий зал, выяснить, как обстоят дела во вверенном его заботам участке. Что они обстоят не совсем обычным образом, аджибаши понял, не дойдя и до половины коридора: янычары галдели и шумели так, будто случился пожар, потоп или драка навей на сотню. Но, судя по возгласам, они были охвачены скорее радостным возбуждением, причину которого Фанак-аджибаши затруднялся сразу уловить в общем шуме. — Раз есть правда на этом Шаре, то, может, и войны не будет? — Амир справедлив, но вот если бы еще и подати снизил… — Ну уж тебе как мед, так сразу пиалами подавай! — А дома так и будут пустыми стоять? — С чего бы? Тут не Дикий квартал — быстро хозяева сыщутся. — А с Заидом-пашой теперь чего будет? — Голову отрубят! Или руку! — Что, вот так прям бени-Азиму и отрубят? Ну уж нет, в это точно не поверю, пока сам не увижу! Оценив, насколько взбудоражены янычары, Фанак строго и громко сказал: — Тарик-сакабаши, доложите по форме, что творится на вверенной вашему вниманию территории и отчего подчиненные позволяют себе шуметь не по уставу? — Разрешите доложить, — вытянувшись, гаркнул Тарик, и все примолкли. — Разрешаю! — Все расшумелись, так как йолдаш Вахаб ибн-Гази принес новость о том, что строительство акведуков приостановлено, о чем сегодня на рынке было объявлено амирским указом, аджибаши-бек! — Кака-ая неожиданность! — протянул Фанак, усмехнувшись. — Это ж надо: стоило нам про акведуки узнать, как про них сразу и амир узнал. Удивительное совпадение, не иначе чудо Всевышнего. Вольно, Тарик! Аджибаши потер переносицу и тихо хмыкнул: следовало признать, что ловчего он недооценил. Не лезть на рожон, а подсунуть Хакиму ибн-Саифу нужные документы — было отличной идеей. «Все же он прекрасно соображает, когда дает себе труд это сделать», — подумал Фанак и тут же задался вопросом, как именно Джабаль все это провернул. И кто он, в конце концов, к людям, такой. Впрочем, теперь круг семей, которые могли породить сего достойного юношу, сильно сузился, поскольку сама возможность передать амиру бумаги говорила о многом. — И вправду, милость Ата-Нара на нас снизошла, аджибаши! — обрадованно сказал Тарик. — Возможно, Всеблагой внял нашим мольбам и решил утолить наши скорби. Сперва убийцу схватили, а теперь вот и с акведуками все разрешилось. «Полагаясь на Всевышнего, достойный навь и сам предпринимает все возможные усилия — и, если правда на его стороне, становится орудием воли Ата-Нара», — мысленно процитировал Фанак-аджибаши и кивнул, вновь усмехнувшись. — Работайте теперь, дабы Всеблагой в вас не разочаровался, — сказал он и пошел обратно в кабинет. Фанаку мучительно не хватало нужных сведений, и он собирался их добыть в ближайшее время. Сефид сиял белым камнем, лежа практически под его ногами. Домики, похожие на резные игрушки, спускались вниз по холму и таяли в мутном мареве. Прошло всего два дня, но город будто позабыл о дожде, впитав его весь без остатка, и вновь пыль и песок заставляли прикрывать лицо краем куфии или чалмы. Однако Шаир, взобравшись на крышу башни Городского дивана, смело подставлял лицо всем ветрам: тут воздух был свеж, и пыль с земли не долетала так высоко. Он смотрел вниз и наслаждался: это был его город, отчасти уже знакомый, в остальном — он изучит его, весь, до последнего закоулка, хоть бы и пришлось в кварталах знати оборачиваться в заклинание отвода глаз в семь слоев, чтобы не увидали знакомые. И хотя ловчий маг может не слишком много, он все же принесет навям города пользу, как принес ее уже сейчас, хотя они о том и не знают. И не надо! Шаир делает это не для того! Имя его и так известно от рождения, хотя он сам ничего не совершил для этого, а сейчас ему хочется просто быть собой. И пусть жизнь покажет, что быть собой — это немного больше, чем слагать стихи и сражаться, снискав славу балагура и дуэлянта. Впрочем, чтобы оставаться простым навем, ему все равно приходилось надевать на себя маску — и хотя он был в ней искренен, насколько возможно, порой это создавало серьезные трудности. Как Шаир справедливо заметил в разговоре с аджибаши, ловчему Джабалю ибн-Басиру нужны были средства к существованию, однако он мог в любой момент взять их у ясминского ибн-амира столько, сколько потребуется. А вот брать что-либо у своих клиентов из Ремесленного, которые были вовсе не богаты, он не хотел совершенно — и считал это недостойным. С другой стороны, отвергать искреннюю благодарность за помощь и труд было недостойно ничуть не меньше, к тому же могло обидеть и оскорбить честных навей, обратившихся к нему. Шаир задумчиво вздохнул, бросив взгляд в сторону рынка и Ремесленного квартала. Надо заметить, в этот раз с оплатой он выкрутился удачно: когда благодарные ремесленники, которым он пришел сообщить об успешном разрешении их проблем, попытались всучить ему деньги, собранные со всей улицы, ибн-амир, нисколько не соврав, сказал, что злоумышленника, которого он разыскивал, покарал сам Всесправедливый, а того, кто его нанял, — амир Хаким, также волею Ата-Нара. Посему им следует пойти в Храм и принести жертвы Негасимому Пламени, а ловчему Джабалю в этот раз платить не за что. Хотя от обеда, на который его зазвали в знак благодарности, Шаир отказываться не стал: от еды не стоит отказываться никогда, особенно если не знаешь точно, когда удастся поесть в следующий раз. Он вскочил на парапет и прошелся по нему взад-вперед, расставив руки. Здесь было достаточно широко, чтобы не упасть даже в ветреную погоду, но головокружительная высота под ногами все равно будоражила кровь и заставляла трепетать сердце. Шаир любил это чувство, оно походило на влюбленность. А может быть, и было ею — влюбленностью в город и в дело, которое он себе выбрал. Дойдя до угла, ибн-амир остановился, заложив руки за спину, и замер — будто на одном из углов крыши дивана неожиданно возникла статуя, которой не существовало раньше. Некогда тут была городская крепость, и дозорные на крыше оберегали покой Сефида от врагов и диких навей. А теперь здесь стоял ибн-амир Шаир ибн-Хаким. И он будет беречь этот город и этих навей как по Долгу рождения, так и по Долгу избранного им самим пути ловчего мага. — Дуэль Заид проиграл, и как! Эта бешеная женщина буквально пригвоздила его мечом к стенке! — азартно рассказывал Фанаку его осведомитель из дворца Мисбах, амирский садовник, но аджибаши слушал его вполуха: мысль, осенившая его, когда он услышал, что шахди в дуэли был престолонаследный ибн-амир, оказалась слишком оглушающей. Возраст подходил, как и цвет кожи — хотя у его отца и был красным, но многие бени-Азимы оранжевые. А главное — Шаир ибн-Хаким изучал ловчую магию, и это не было секретом. Даже спешный побег из чайханы имел объяснение, если вспомнить, что в тот день состоялся прием в честь имянаречения амиры Сальмы. На который ее сын человечески сильно опаздывал, задержавшись в городе. — После чего амир Хаким, в свойственной ему ироничной манере, посоветовал паше Заиду сменить климат Сефида на другой, более подходящий. — Значит, ссылка… — Фанак рассеянно кивнул, — разумно. Вот же паршивец! — Кто, Заид-паша?.. — недоуменно спросил Мисбах. Предположить от аджибаши подобные слова в адрес венценосного амира садовник попросту не мог. — Нет, Заид-строитель просто сволочь явья, — отмахнулся Фанак и вскочил из-за стола. — Вы простите, Мисбах-бек, но мне срочно надо бежать, у меня дело в диване янычар, не терпящее отлагательств. Премного вам благодарен: ваша помощь, как всегда, неоценима и очень своевременна. — В чем?.. — продолжил недоумевать Мисбах, которого аджибаши тащил в коридор под локоть. — В очень важном деле, государственной важности. К сожалению, не могу поведать подробности, поскольку они слишком тайные, чтобы ими делиться без ущерба для Чести. Фанак торопливо запер свой кабинет, еще раз попрощался — и едва ли не бегом кинулся к дверям, оставив амирского садовника в тяжелом недоумении смотреть ему вслед.  Бывать в янычарском диване, метко прозванном в народе Зиндан-диваном, аджибаши не любил. Начальство не вызывало у него излишнего трепета, и официальные рапорты и отчеты давались ему без особого труда, однако любая встреча со старшими офицерами грозила закончиться очередной беседой о повышении. От которого Фанак ибн-Мухлис неизменно отказывался, но отчего-то все, вплоть до столичного турнаджибаши, были уверены, что если аджибаши как следует поуговаривать — он рано или поздно передумает. «Сообразительный оранжевый паршивец!» — подумал Фанак по дороге, вспомнив вопрос ловчего о его должности и звании. Он был практически уверен в своих выводах, но ввиду крайней важности вопроса — следовало убедиться окончательно. Ради этого аджибаши согласился бы даже в который раз повторить вышестоящим, что его не интересует бумажная должность, что он желает работать на земле, знает район как свои пять пальцев и пару рогов, к тому же у него отличный кабинет — поэтому переходить с участка он никуда не собирается. И выслушать очередное: «Но вы все-таки подумайте на эту тему, аджибаши», — давно сидевшее у него в печенках. Придя в Зиндан-диван, аджибаши сразу устремился к портрету амира Саифа ибн-Асада и с мрачным удовлетворением уставился на его лицо. Потом, прищурив глаз, прикрыл для себя ладонью бороду амира и восхитился:  — Вылитый дед! И беспокойный такой же! Вот так начнешь изучать фамильные портреты — и, пожалуй, уверуешь в переселение душ! Впрочем, это открытие ничуть не помешало Фанаку воспользоваться услугами ловчего мага Джабаля, когда тот появился у янычар в следующий раз. В конце концов, если ибн-амир желает помогать навям Ремесленного квартала — аджибаши не в праве отказывать ему в этом, тем более, штатного ловчего мага у него так и не было. Когда год спустя в участок пришел молодой сакабаши Амин, отношения ловчего и аджибаши повергли его в недоумение с самого начала. Сперва Амин предположил, что Фанак ибн-Мухлис иначе ведет себя с теми, кто работает на янычар вне штата, однако, посмотрев на остальных, пришел к выводу, что Джабаль — исключение из всех возможных правил. Фанак очень ценил его и как ловчего, и как навя, это и слепому было видно — и, пожалуй, любил с ним работать. Притом почему-то постоянно ругал, что для аджибаши, который почти никогда не повышал голоса и не наказывал подчиненных, было весьма удивительно. Амин-сакабаши, порывистый и азартный, тоже постоянно влипал в неприятности, но таких головомоек от Фанака не получал, кажется, ни разу. «Родственники они, что ли?» — однажды подумал Амин, далеко не впервые наблюдая, как Джабаль возмущенно размахивает руками в ответ на замечание Фанака. Версия казалась убедительной: в конце концов, с кем еще можно так часто ссориться — и продолжать проводить вместе так много времени? Только с близкими.