Для тебя

      «Один, один, всегда один. Да и были ли мы когда-нибудь вместе не только в постели? Ты навязал мне спасение Гая и убил этим меня. Ещё за несколько минут до того, как последний взрыв превратит в руины старую крепость. Что за странная судьба и какая мука: расплачиваться двойной смертью за жизнь… "Заживо погребён" — какое чудовищное значение приобрело старое выражение!..»       Ясон смотрел на Рики, на плечах которого вис Гай; картина этой измены, его смерти медленно, но верно удалялась и скоро должна была скрыться в клубах густеющего дыма; линии изгибались и змеились, истончались и блекли, и нельзя было понять, колышется ли это разогретый воздух или слёзы взбухают в глазах…       Невыносимо болели ноги. Вернее, то, что от них осталось. Горькой усмешкой искривились губы: а он, с отхваченной по бедро левой нижней конечностью и с тем, во что превратилась правая, вряд ли в этом состоянии тяжелее Гая…       Ясон застонал, боль заставила отвести глаза от уменьшающегося силуэта и посмотреть вниз. В голове промчались картины натёртых до блеска полов Эос и его самого, царя, императора, главного, Первого консула, с непередаваемой грацией скользившего по почти что зеркальной поверхности и поражавшего всех красотой и надменным видом. Другие блонди: Орфей, Аиша, Гидеон… и, конечно, Рауль… Рауль, который любит, несмотря ни на что… Чёрт, дьявол! Пусть не для Рики — он должен сделать это для Рауля!       Ясон стал отрывать длинные полосы от и без того изодранного сьюта и перекручивать их пальцами. Это делали сотни лет назад на Терре. Он сильнее, правда, его ногам не хватает теперь намного больше, чем тому смельчаку, герою, и считанные минуты отделяют его от взрыва — финального, последнего, но и ползти ему придётся гораздо меньше. Дотянет ли до выхода? Успеет ли до взрыва?       Ясон перетянул самодельными жгутами две бывшие ноги: левый обрубок — под самое бедро, правую перехватил выше колена: из раздробленной голени тоже хлестало изрядно. Ну, а теперь — прощайте, белы рученьки и чистые перчатки, сейчас вам придётся потрудиться по-чёрному… Первый раз перекинул тело туда, по направлению к выходу — и чуть не взвыл. От боли потемнело в глазах. Сейчас уже точно не до страданий по Рики, главное — сознание не потерять.       …Ползти было адски трудно: ровной поверхности практически нигде не оставалось, она стремительно исчезала под осыпавшимися стенами. С грохотом валились камни кладки, падали куски арматуры. За них, правда, легче было цепляться руками, но волочить по ним тело и особенно — то, что осталось от ног… Любое сотрясение заставляло отчаянно, до крови закусывать губы, а уж когда с очередного булыжника за спиной тяжело шлёпались изувеченные конечности… Там же есть нервы, они должны ещё быть живы, он должен их ощущать и контролировать лучше… Ясон намечал относительно свободный путь, он не был кратчайшим расстоянием между двумя точками, прямой, но меньшая боль чуть-чуть ускоряла дело. Злость и ревность должны были вывести его, и снова до крови закусывались губы, и снова руки одна за другой выбрасывались вперёд, ища очередную точку опоры…       Ясон был блонди. Мозг продолжал работать и безжалостно отсекал возможность благополучного исхода десятками процентов. Со здоровыми ногами он преодолел бы дистанцию за две минуты, но теперь вынести своё тело из зоны поражения представлялось задачей невыполнимой, и, учитывая то, что ударная волна будет очень мощной, остаться в живых тоже было нереально. Серьга в ухе была активирована, но не принимала сигналы — значит, до выхода с территории ещё оставалось много метров, а время неотвратимо таяло. Маячок не принимал сигналы, и, следовательно, его собственное излучение тоже гасилось — позвать на помощь он не мог, а если бы и смог, то помощь не подоспела бы. Один, один, всегда один, его сгубили собственная самонадеянность, собственная беспечность, его одержимость Рики. Он никого не хотел слушать, отталкивал Рауля, ощетинивался. «Моё желание — моё право» было его единственным ответом на все предостережения. Что ж, вот тебе и расплата. Куда он, собственно, пытается выползти? К Рики, который выбрал Гая, несмотря на всё, что тот с ним сделал? К блонди, на которых взирал с высокомерием главного и с уверенностью в собственной непогрешимости? К разуверившемуся в нём и предавшемуся отчаянию Раулю? К Юпитер за квитанцией на оплату? «Пройдите на нейрокоррекцию. Ам на бюллетене, и вами займётся специалист рангом пониже — приготовьтесь к более грубым ручкам». Выхода не было. Наверное, он полз уже на автомате. Какого чёрта! Бросить всё и устало откинуться на эти камни… По крайней мере в последние мгновения он не будет малодушным…       Мышцы вырабатывали последний ресурс, сознание меркло. Кровь мешалась с потом и выступавшими от невыносимой боли слезами. Бред, какой он бывает у блонди? А переход Туда?       Да-да, это очень интересно и очень к месту: перед порогом смерти рассуждать о смерти. Рука схватилась за очередной выступ и попыталась подтянуть тело, но вместо этого сама приблизилась к нему. Ясон поднял голову. Он держал в руке камень. В мозгу как щёлкнуло законами Ньютона и принципами релятивистской механики, и им было безразлично, что не камень притянул тело, а тело — камень, потому что в них было и то, и другое. Вот только очевидный результат…       Мысли терялись и обрывались, не складываясь во фразы. Где уж там до того, чтоб осмыслить, когда и завершить не можешь! Ясон ещё раз поднял голову. На этот отрезок, вымощенную крупными плитами дорогу выбрасывались только мелкие камни, и хвататься было не за что — надо было подтягивать тело к рукам, пытаясь силой трения удержать ладонь на поверхности, или приподниматься на локтях и переносить на них тяжесть торса, а потом переставлять их вперёд, но сил не было ни для первого, ни для второго. Небо Аустерлица высокими облаками гасило и без того меркнущее сознание. Экранируется ли или нет сигнал? Высокие облака сгустились и превратились в низкие тучи. На выдохе, почти беззвучно, едва шевелящимися губами: Рауль… Дана-Бан… западный вход… прости…       Жизнь проходила перед глазами, наплывали и удалялись лица и голоса, земли и моря, школьные годы, пышные приёмы, великолепная одежда и золото волос на идеальных сьютах. Золотая волна, взмах руки, изваянной так, что даже в рубище остаётся шедевром… Прибой из детства, вода, хочется пить, бледные губы замирают на слабом вдохе и беспомощно смыкаются. Пить… Безмолвная просьба — и влага падает, но почему же на щёку? Сверкающий прилив, золотая волна…       Но это была уже не его жизнь.       Это была уже не его жизнь.       — Рауль, Ясон в Дана-Бан. Со стороны западного входа… У него оторвало ноги, он не может идти. Гай заложил взрывчатку, старая крепость трещит по швам, сейчас всё здесь рухнет окончательно, — слова Катце слетали из комма беспомощными клочками… или лились в ухо сильнодействующим ядом. — Я ничего не понимаю. Я ничего не могу. Я не знаю, что делать…       Лицо Рауля исказила гримаса боли: сердце кольнуло, но на этот раз не привычно-болезненно, как было всегда, когда он узнавал об очередной выходке Ясона, — жало осталось внутри и проворачивалось, терзая зазубренным остриём. Долюбился… Но нельзя было терять время, лирику он изольёт потом. Пальцы полетели по клавишам.       — Оставайся там. Медцентр? Срочно реанимобиль к Дана-Бан, западный вход. Гидеон? Готовь к активации силовой щит, у тебя в запасе пара минут. Будешь отслеживать по навигатору моё местоположение, защиту поставишь между мною и Дана-Бан, но включишь только после моего сигнала, связь не отключай. Да, еду. Куда? Ну конечно же, спасать Ясона…       Автоматика сработала моментально, аэрокар завис напротив покоев Второго консула на восемьдесят первом этаже, сейчас не до помпезных торжественных выездов и не до медлительности служебных. Программу Рауль вбил ещё до окончания озвучивания распоряжений, сбрасывая все ограничения по безопасности. Главное — успеть. Успеть найти и поставить щит до ударной волны основного взрыва.       Аэрокар нёсся в ночном небе, включены были все системы: обнаружения чипа блонди и биомассы, видеосъёмка в обычном и инфракрасном диапазонах и передача её сигналов online. Пронзительно пищали, мелькая предупредительными красными огнями, датчики режима полёта, оповещая о несрабатывании системы безопасности. Рауль только презрительно морщился: сам её удалил к чёрту — и, не доверяя аппаратуре, всматривался в зону за западным входом. Ну да, вот он! Глаз поймал беспомощно лежащее навзничь изуродованное тело практически одновременно с начавшимся верещанием электронной начинки. Обнаружено… Местоположение… Линейные размеры… Ориентировочная масса… Погрешность… Температура…       — Гидеон, сбрасываю координаты, — Второй консул прибавил единицу к высветившемуся на дисплее числу, оставляя за Ясоном один метр и круто снижаясь.       — Включай! Быстрее!!!       Лагат был великолепным физиком и вытянул щит в высоту, необходимую для безопасности лучшего во Вселенной биотехнолога. Он успел: рвануло ещё до посадки аэрокара. Аппарат приземлился в двух метрах от Ясона, Ам отключил все системы оповещения и кинулся к своему легкомысленному другу, лицо его было белее мела. Щит характерно потрескивал, сопротивляясь давлению. Гидеон следил за картинкой на экране и закруглял защиту над телами руководства.        — Однако Минк на этот раз вляпался круто… Бедный Рауль! — прошептал Гидеон. — Сниму через пару минут, тем более реанимобиль уже к ним едет. Кому что, а мне — объяснительную Юпитер о незапланированных энергозатратах. Эх-эх!..       Первым делом Рауль схватил Первого консула за запястье, нащупывая пульс. Жилка билась. Гораздо тише, чем стучало сердце Советника, удары которого перекрывали даже грохот падающих на щит и скатывающихся по нему камней. Рауль посмотрел на страшный срез левого бедра, наспех перетянутый жгутом почти у самого паха, на месте правой голени было месиво. «Готовое пособие для лекций в мединституте. Бедро в разрезе и правая сторона — для воспитания стойкости будущего нашей славной военно-полевой хирургии. Сколько же он полз? Надо спросить у Катце». Эти и другие дурацкие мысли мелькали в сознании, вставали, задерживались на секунду и уносились прочь. «Он без чувств. Интересно, его энергетика сейчас видит меня, зависнув метрах в пяти над милой сентиментальной прогулкой?» Рауль всматривался в ссадины на измазанном копотью и грязью лице и чувствовал смертельную усталость. Хотелось только тишины — абсолютного всепоглощающего безмолвия. Но разве Ясон когда-нибудь отпускал его просто так, разве его выходки проходили бесследно? Нет, круги по воде расходились ещё долго-долго после… «Мучитель ты мой… любимый…» Горячая слеза упала на щёку угнетателя, но снова надо было делать дежурное лицо: сзади уже приближалась бригада скорой помощи, раскрывая на бегу носилки.       — Подгоняйте реанимобиль, здесь щит. — Изумруды сверкнули, пресекая в зародыше любое возражение. — И на хер инструкции, пока руководство без сознания, я — Первый.       Конечно, спорить с таким умозаключением и, главное, с такой лексикой никому в голову не пришло…       Залезая в реанимобиль вслед за носилками, Рауль клял свою злосчастную судьбу: в последние годы ему так редко удавалось побыть с Ясоном наедине! Вот и теперь, когда между ними не стоит Рики, за ним следит несколько пар глаз. Восхищение с благоговейным ужасом. Ещё бы! Двое первых блонди на планете на расстоянии вытянутой руки — и не в тот ступор впадёшь…       — В первую клиническую. Обезболивающее. Хлорид кальция внутривенно. Сердечная мышца. Реакция зрачков. Нет, датчик сюда. Выводите на дисплей все графики, разбейте экран на части, мне нужна посекундная динамика. Дайте сюда, я сам.       Рауль разорвал ткань левого рукава сьюта Ясона и обнажил его руку до плеча. Спирт на вате, протереть. Теперь инъекция. Выведя шприц, он так и застыл с указательным пальцем, прижимающим ватку к месту укола. Рука оплетает предплечье, длинные тёмные пушистые ресницы опущены, чтобы никто не догадался, что сверкает в изумрудах за ними.       — Орфей? Бригаду в первую клиническую, я везу туда Минка. Жить будет, но с ногами плохо, восстановление много времени займёт. Это Дана-Бан. Да, пошли туда экспертов. И проверь дом престарелых на предмет повреждений. В случае чего эвакуацию организуй. Дарка с Гаем под арест и в лазарет. Катце приведи в клинику, ближайшие часы я проведу там. Гидеон? Спасибо, всё сработало прекрасно. С ногами плохо, остальное в норму приводим. Он задействовал весь свой ресурс и сейчас крайне истощён. Да это быстро, вот с ногами повозиться придётся. Спасибо. Да, врио, мне эти обязанности как собаке пятая нога, ещё расписание Ясона на завтра проверяй, да к Юпитер с докладом…       В случае невозможности Первого консула исполнять свои обязанности его временно замещал Второй, это было неизменно.       Спустя полчаса, убедившись, что Ясону ничего не грозит и система жизнеобеспечения функционирует исправно, Рауль сидел в кабинете главврача и слушал сбивчивый рассказ Катце.       — Что же ты не позвонил Ясону, когда нашёл Рики? — слова Рауля падали погребальными камнями. Невыносимая горечь — и больше ничего.       — Я звонил ему, но он не выходил на связь: наверное, в тот момент уже был в Дана-Бан.       — Дай свой мобильник.       — Этих звонков там нет: я удаляю всё, я не оставляю никакой информации. Это многолетняя привычка.       Глаза Ама полыхнули изумрудным огнём.       — Удалил? Или их не было вовсе? Подчищаешь сообщения? Прекрасный повод позиционировать себя сбоку припёку. Я думал, что Ясон может положиться на тебя, но, оказывается, не только одному монгрелу ему не следовало доверять.       — Господин Ам…       — Молчи.       — Он не выходил со мной на связь со вчерашнего дня. Я не мог предполагать, что Ясон находится в Дана-Бан.       — Конечно. И Рики не мог этого предполагать и поэтому позвонил тебе. А потом вы оба были так заняты, он — мчась на крыльях страсти к своему бывшему любовнику, а ты — обеспечивая ему эту встречу, что подумать о Ясоне никому не пришло в голову. В самом деле, что делать блонди среди троих монгрелов…       Невыносимая горечь. Что ж, Ясон, ты выбрал себе прекрасную компанию. Верного слугу и преданного любовника.       — В чём вы обвиняете меня?       — Я не следователь. Иди, можешь быть свободен. Когда я восстановлю Ясона, он сам решит, в каком формате ему стоит впредь общаться с монгрелами. — Поднимаясь из-за стола, Рауль увидел в окне шикарный кар Орфея, подруливавший к входу. — Брысь отсюда, у блонди своя компания.       Катце вышел, исподлобья смотря на врио Первого и недоумевая, как ему не пришло в голову позвонить Минку.       Озабоченность Зави не помешала ему явиться в больницу одетым с иголочки.       — Как он?       — Спит. Пойдём, ты должен видеть, во что он превратился. Что в Хебее?       — Да ничего особенного, стёкла повылетали, нескольких осколками посекло, о жертвах пока не сообщают. Мои ребята до утра будут там разбираться, ну, а у Дана-Бан оцепление поставили. Пока пожарники тушат, сыск на пепелище завтра с утра начнёт работать. — Орфей вошёл в палату и поначалу смог только поражённо присвистнуть: — Ничего себе… — и только потом оценил масштаб случившегося: — Бедняга! Это сколько ж времени на восстановление уйдёт?       — Я отдам распоряжение по подготовке биомассы. Подбросишь меня в лабораторию?       — Само собой, но ты еле на ногах держишься.       — Утешусь тем, что тот, кто рядом, вообще не может этого делать, — вымученная усмешка искривила губы.       — Рауль, я всё понимаю. Не переживай. Не надо. Всё образуется, теперь всё не может быть по-прежнему. — И Орфей попытался отвести Ама от печальных мыслей: — Свой-то кар где посеял?       — Оставил там.       — А функция автовозврата?       Рауль безразлично пожал плечами:       — Я и не знаю, что и как запорол, когда систему безопасности вырубал.       — Ну и бог с ним. Хорошо, что успел.       — Спасибо Гидеону. Накинешь на мои закрома дополнительные уровни защиты? — я всё-таки буду работать с ДНК блонди.       — Нет проблем.       Силы всё-таки покинули Ама, когда он сел в машину Зави, и выдержка изменила, он в изнеможении опустил голову на плечо главы СБ:       — Орфей, я больше так не могу. Он меня доконал.       — Не волнуйся, теперь всё пойдёт по-другому.       Но Рауль отрицательно покачал уже отнятой от точки опоры головой.       — Нет, я не это имел в виду. Я уже ничего не хочу. И ничего не будет.       Работа в лаборатории закипела сразу же после розданных распоряжений, указаний и распределения ответственности по участкам. Ещё через час врио Первого вернулся в больницу и прошёл в палату так и не проснувшегося Минка. Тот спал мирно, и, если бы не ссадины на лице, его земляной цвет, спутанные волосы, ободранные руки и ненормальные очертания тела под одеялом, ничто не напоминало бы о том, что случилось несколько часов назад.       Вот теперь Рауля стала бить дрожь: только сейчас он понял, что и Ясон, и он сам разминулись с гибелью всего на несколько мгновений.       «Ничего, ничего, всё в порядке, это я так отхожу». — Зубы лучшего в Галактике биотехнолога мелко постукивали по фарфору чашки, услужливо поднесённой санитаром ещё в коридоре.       Тихое бешенство и немой восторг по отношению к Ясону Рауль познал с первого же брошенного на статного платиноволосого молодца взгляда. Он никогда не мог относиться к Минку определённо хорошо или безусловно плохо, но, что было ещё хуже, в его чувствах не было ничего умеренного вроде симпатии и антипатии. Ясон всегда будил эмоции, соразмерные своей значимости. Или своей красоте. Или экстравагантности своих выходок. Даже пребывая будущим Первым консулом, Ясон никогда не играл, не устраивал спектаклей, не избирал свою правую руку, Советника, единственной целью своих вывертов, не действовал именно на него (он просто попадался ему чаще других и чаще других был рядом), это не было представлением, манерой, понравившимся занятием — это было естественно, органично для него: идти по жизни играючи, смеясь и плюя и на устои, и на стереотипы.       Ясон никогда не прогнозировался. Если Ясон звал его за собой в какое-нибудь потаённое местечко, с равными основаниями можно было считать, что он изольёт ему свою душу, признается в любви, поцелует, попробует овладеть силой — или обрушит на незадачливого последователя град насмешек, распишется в своём неприятии, чуть ли не ненависти, и с позором прогонит: «Не знаю вас. А на что ты, собственно говоря, надеялся? Иди пописай и спать ложись, иконка моя безгрешная, чудо зеленоглазое». Ам убегал прочь и всю ночь пенял себе, обещал, что никогда больше не поддастся платиновым волнам и коварным сапфирам, но на следующий день всё повторялось вновь, ещё через день на ту же удочку попадался другой… Сначала Рауль думал, что любим, а Ясон просто не решается признаться, проявить слабость, свою зависимость от несерьёзного влечения, каковым считал любовь, но проходили недели и месяцы — и ничего не менялось. Своё «может быть… я всё-таки его правая рука — он должен видеть меня чаще, как-то выделять» Рауль загнал на задворки своих мозгов, но постоянно возвращался к наболевшему. Впрочем, в последние годы без особой надежды. Куда ему, стандартному блонди, ухоженному, образованному, умному, чистому, равному, до немытого монгрела, чья тупость находилась в полном соответствии и с воспитанием, и с поведением, и с языком, и с родом занятий… Не имея образования и пары извилин в мозгах, Рики заменял их хитростью и лукавством — и Ясон, со всеми своими тремястами единицами iq, вёлся на простейшую игру: изображать непокорность, трахать всё, что движется, и как бы хранить верность друзьям по бандитским вылазкам. Минк попался — Ам только приходил в тихий ужас, отказывался понимать, как первое лицо планеты можно было зацепить таким примитивным крючком. А, может быть, Ясон и сознавал, как глупо влип, но ничего поделать с этим уже не мог…       Многое приходилось терпеть: скандалы, сплетни, порочащую друга связь — Рауль стискивал зубы и шёл вперёд, верил, что настанет светлый день — и Ясон наконец опомнится, он не мог не знать, что любой блонди в тысячи раз красивее, умнее и порядочнее любого монгрела. Любовь плохо уживается с неравенством, это известная истина — Рауль уповал на озарение и далее. Играл с Первым консулом в шахматы и в бильярд, встречался на суаре, заседал на совещаниях. Мыслил уже не о своей любви, а об освобождении Ясона из плена безумной страсти. И, наконец, дождался, когда вся сущность Дарка предстала перед Ясоном воочию, бесстыдно обнажённой, без прикрас. Предать того, кто спасал, бросить одного и трусливо убежать с убийцей, вызволенным из лап смерти тем, оставленным умирать…       Выдержке врио Первого консула пришёл конец, даже ангельское терпение имеет предел, есть красная черта, которую никому нельзя переступать. Ясон мог эпатировать элиту бесконечно, чёрт с ним, это было его право, раз он безукоризненно выполнял свои обязанности. Но вчера он дошёл до осознанного отбрасывания долга на второй план. Пойти без охраны, потому что так повелел ему монгрел! Не известить никого, потому что речь шла о его любви и, возможно, кто-то стал бы возражать! Вот так бросить свою жизнь в разборки меж собою презренных! Отказ от норм — ничто, скандалы — очень мелко, противопоставление — очень мало, восстание — заслуживает только порицания, но обречь себя на смерть из-за исполнения прихоти уличного вора, выводя из лабиринта взрывающейся крепости такого же бандита, собственноручно этот взрыв и подготовившего! Преступно пренебречь своим долгом и своей присягой, поставить под угрозу стабильность в стране! Это были те рамки, за которые Рауль не мог позволить выйти. Никому. Ни при каких обстоятельствах. Это было то, что не сломала в нём извечно неутоляемая страсть. Это было его слово. Любовь к родине. Его честь, наконец.       Конечно, это и возвышало его над Минком. Мысль об этом была вторичной, несущественной, и всё же… Рауль так долго был вторым… Не по должности — по значимости, авторитету, влиянию — для других. По силе личности, характеру, харизме — для себя. Красивейшим он был всегда, но его приоритеты в оценке личности были другие… Он привык оставаться в тени, его склад ума и гениальные мозги, обеспечивающие Амои львиную долю экспорта, предпочитали не высовываться показательно-напыщенно. Теперь он действительно становился первым. Не врио Первого — это внешнее, для служебного пользования, для функционирования системы, в политике. Он стал первым. По чести. По праву. По своему внутреннему убеждению.       Если бы он мог вложить в Ясона свою суть, свою систему ценностей! Не подменять ею ничего — просто внести, представить на рассмотрение, вот так — один в один, на ментальном уровне, без малейшего искажения! Рауль не смутно, а ясно чувствовал, что он более прав в этом многолетнем соперничестве, чем его непростительно забывшийся и крайне забывчивый друг, но что это меняло? Что это могло изменить? Ясона? Невероятно. Ам был психологом и психиатром, врачом, генным инженером, теоретиком, практиком, гениальным экспериментатором — именно поэтому он очень хорошо знал, что в сознании человека есть неподвластное ничему и никому, не поддающееся никакому изменению, попытке взлома, вторжению извне. Опыты Гидеона лишь сильнее убедили его в этом. Ни разум, ни скальпель не могли пока взрезать глубины натуры, замешанные на тахионах и тонкой энергии, да Раулю это и не было нужно, он не хотел изменять Ясона, но и заставить упрямого вслушаться в свои слова, внять доводам разума было непосильной задачей…       Итак, он первый, но ему невыносимо горько. И обидно за Ясона: он ведь проснётся и поймёт, что предан монгрелом. И, хуже всего, останется предан ему. Рауль голову готов был дать на отсечение, что первый же вопрос, с которым обратится к нему очнувшийся Минк, будет о Рики.       Горечь, горечь, всё неправильно и несправедливо в этом отвратном мире, с этими подлыми людьми.       Рауль всматривался в обожаемые черты. Обидно. И жалко: сколько Ясон перенёс, сколько ещё предстоит ему — духовного и телесного, личного и служебного. Спи же, пока можешь…       Неслышный вздох. Поцелуй на драгоценном лбу. Ты проснёшься — и начнётся ад: показания, свидетельства, расследование, твои муки, просьбы о свидании с Рики, выяснение отношений с ним и со мною, снова упрямство, ругань, ссоры… А повестка дня? Советы, Юпитер, внешняя политика… Это будет уже сегодня, полночь уже минула. Но у меня ещё есть несколько часов этого умиротворения. Тишина в палате — я так её хотел, так жаждал после этого сумасшедшего полёта, взрыва на грани гибели, воя сирен, концентрации всех сил в реанимобиле и позже — в лаборатории. Тишина. Покой. Какая благодать! Ни ветерка, ни дуновения, ни шагов за дверью, ни тиканья будильника, ни связи с внешним миром, коммов, ноутбуков, мобильников. Всё отключено. Замерло. Долгожданное безмолвие. Только твоё дыхание — лёгкое, неслышное. Мои пальцы на твоём запястье. Здесь, сейчас ты принадлежишь только мне. И это есть, это свершилось.       Этого никто у меня не отнимет. Даже ты сам.       И Рауль горько улыбнулся.