Для тебя

      — Где Рики? — голос Ясона был слаб, но не допускал отхода от вопросов, увиливания и прочего лавирования.       — В лазарете.       — На каком основании он арестован?       Рауль равнодушно пожал плечами:       — Он не арестован.       — Он ни в чём не виноват.       — Ясон, такое впечатление, что тебя по голове стукнуло, а не ниже. И не стоит волноваться и передёргивать. Во-первых, и ты, и Орфей, и я — мы все прекрасно знаем, что это не так; во-вторых, вспомни обычную процедуру: человека задерживают и во время задержания, которое может длиться до трёх месяцев, расследуют обстоятельства преступления…       — Три месяца?!       — При теракте — да. Впрочем, и этот срок можно считать весьма условным, предварительным.       — Оставь террианскую практику.       — Правомочие римского и прочего права, пардон за тавтологию, применительно к Амои ты будешь обсуждать с Орфеем, это его профиль, а я ботаник… Расследуют обстоятельства преступления, а потом предъявляют обвинение и решают вопрос о мере пресечения. Обвинения, как я предполагаю, — оставление в опасности человека…       — Я не человек — я блонди.       — Тем более: значит, VIP. Оставление в опасности и организация побега главному подозреваемому в организации теракта.       — Я сам сказал ему, чтоб он вывел Гая.       — Это преступная неосмотрительность с твоей стороны: ты обязан был приказать монгрелу вынести прежде всего себя — для блага Амои.       — Я знал, что смогу выбраться сам.       — Нет, сам ты не выбрался: Гидеон поставил барьер за твоей спиной перед ударной волной за мгновение до взрыва, а ты уже лежал без сознания.       — Ты сделаешь Рики операцию?       — Минк, очнись. Я не занимаюсь монгрелами — с ними работают вольнонаёмные инопланетники, трудовые иммигранты, но, так как Дарк задержан, во избежание разглашения хода процесса расследования федеральными СМИ его будут пользовать местные врачи. Кстати, — Рауль грациозно изогнулся и, взяв со стола блокнот, передал его Минку, — можешь записать линейные размеры того, чем ты так долго занимался, чтобы хирурги знали, сколько пришивать.       Лицо Ясона слегка порозовело, когда он заносил в блокнот несколько цифр.       — Держи. Я знаю, что ты можешь мне сказать, — Ясон торопился, чтобы не услышать это от Рауля, — что Рики меня предал, что логичнее, правильнее и… законопослушнее, — здесь Минк не удержался от капельки яда, добавленного в интонации, — было бы вынести меня, что интересы планеты (добавлю, что только в ваших понятиях, а по мне — так неизвестно как) сочетаются с сохранением жизни Первого консула и требовали от него именно это, именно это ставили выше нежных чувств к бывшему возлюбленному и преданности монгрельскому братству, выше детской дружбы, что это было легче, наконец, потому что мой вес уменьшился на полторы ноги. Знаю. И он меня предал. И я это принял. И если и пополз к выходу, то сделал это ради тебя.       Рауль мысленно содрогнулся и подавил вздох. Он так надеялся, что расчёлся, наконец, со всеми своими чувствами и расставил все точки над «i», он так хотел уйти в тень и не возвращаться больше к наболевшему, утащив свою любовь куда-то далеко-далеко, в самые дебри своих воспоминаний! Но достаточно оказалось двух слов — «для тебя» — и всё перевернулось, снова забилось подстреленной птицей, завертелось в воронке опасного мощного водоворота.       — Я рад, что ты нашёл какой-то повод, хоть и сочувствую, представляя, какие муки и отвращение ты испытывал, будучи вынужденным поменять образ обожаемого монгрела на какого-то блонди, как это не комильфо. Фи!       — Ну перестань дуться! — И Ясон нежно обхватил пальцами предплечье Рауля у самого локтя.       Рауль посмотрел Ясону в глаза, тот взирал на него едва ли не с любовью. «Наваждение. Мне кажется. Мнится. Этого не может быть. Это давно кончилось. И даже не начиналось никогда. Я этому не верю», — мозг лучшего во Вселенной биотехнолога пытался защититься от пагубной страсти.       — Откинь покрывало, — голос Ама всё-таки смог прозвенеть металлом.       — Ты хочешь меня трахнуть? — Ясон теперь смотрел почти с лукавством. — Или сначала соберёшь?       — О боже, тебе же двадцать девять уже. Кончай придуриваться.       — А я серьёзно. — Минк не дождался развития темы Раулем, пришлось переходить к вопросам о насущном: — Ладно, докладывай, что там с моим постаментом и на какой срок.       — Гм, «докладывай»… Ты забыл о субординации? Ты сейчас просто пациент, а врио Первого — я.       — Так решайте мою судьбу, господин Первый консул.       — Я так и знал, что ты вспомнишь о своих ногах только после моей подачи.       — А что мне о них волноваться? Ты присобачишь мне их обратно. Рано или поздно — какая разница в неделе туда-сюда? Разве у нас впереди не вечность? — Ясон перехватил у локтей уже две руки Рауля и посмотрел ему в глаза тем взглядом, который напрочь лишал окольцованного любимыми руками благоразумия.       — У любой органики вечность впереди. Я это предположил, Гидеон смоделировал — и мы доказали.       Рауль попытался высвободить свои руки, но Ясон держал их крепко — и Ам с досадой отметил, что ему это нравилось. ИМ это нравилось. Вот так: захват и плен, из которого не хочется бежать — наоборот, позволять оплетать себя и дальше. Проклятие…       — Ты ещё Гидеона пришли сюда. Для лекций страждущим… Скажи, только не лги: ты целовал меня, когда я был без сознания?       — Да, только не обольщайся: в лоб, чисто отечески. Даже хуже: из сострадания.       — Ты меня жалеешь. Дьявол, как приятно…       — Закругляйся с лирикой. Я хочу уменьшить дозу обезболивающего. Начну с малой, а ты будешь говорить мне, сколько именно не хватает. Потом введёшь меня в курс дел по внешней политике. Федералы, как всегда, гадят и не успокаиваются.       Ясон посвящал Рауля в тонкости противостояния и смотрел на врио Первого. Первый красавец Вселенной. В самом деле, что ему ещё надо? Вот он сидит, вбивает заметки в комм. На изумруды опущена завеса длинных пушистых ресниц, золото волос рассыпалось по плечам. Равный. Всегда приходящий на помощь. То трагически беззащитный, то предстающий во всеоружии — неуязвимый и непогрешимый. С чего он взял, что Рики может пленять его больше? Но было и то, и другое. Рики и его побег с Гаем по-прежнему мучили, ревность сводила с ума. Отказаться от любви Ясона вот так легко, бросить на смерть. Подыхай — а я увожу своего любовника. Какая разница, что бывшего? Зато равного себе, выросшего вместе со мной. Так это сильнее? Что же теперь делать? Малодушно сваливать поступок Рики на его неспособность соображать, стрессовость ситуации, действие под влиянием порыва? Но если этот порыв говорит о сути нутра? Но если этот порыв — любовь к Гаю, то где же его, Ясона, место в сердце монгрела? Второй после церерианца? После пяти лет, проведённых вместе? Гордость Ясона пока ещё никуда не исчезала…       Рауль, Рауль. Его опора, но опора ли? Он ведь тоже изменился. Взрыв в Дана-Бан стал поворотом и в его жизни, он ясно показывает, что его терпению пришёл конец.       Так думал Ясон, мечась от одного к другому, пока очередная мысль не пронзила сознание и сразу же оформилась словами:       — Гай задержан и сидит вместе с Рики?       — Лежит в той же палате. Профиль-то один — протезирование. Ах, как у нас щёчки покраснели… Уже представил их игрища? Гай наконец удовлетворил свою манию величия: и блонди завалил в крепости, и Рики, как ты, пользует исключительно в активной позиции. А вот на Рики с тобой в пассиве я бы посмотрел… Помнишь ту картинку в учебнике зоологии: вцепившийся клещ? Жаль, что ты не дался, зрелище бы было ещё то…       — Кажется, я и свой актив в сеть не выкладывал…       — Ах, пардон. Это я так, замечтался…       — А что ты меня всё пытаешься унизить?       — А ты не понял? Ты здесь, один, обездвижен, полностью в моей власти. Я врио Первого, Рики здесь в ближайшие дни не появится — разве блонди на десять минут заскочат поддержать товарища по партии. На связь с Юпитер отсюда тоже не выйти — вот я и издеваюсь, прямо масло по сердцу растекается…       — Очень остроумно, ничего не скажешь. Просчитывается невооружённым глазом — сплошная показуха.       — Тогда вот тебе истина. Мои призывы к здравому смыслу на тебя не действовали. Хорошо, у тебя свои представления о соотнесении своих желаний с твоими обязанностями и внешними условиями, как и у меня свои понятия о мере разумного и величине шага возможного отхода от него. Я молчал, когда нарушались приличия, и очень слабо возражал, когда речь шла о моём личном отношении к ним: унижал ты не только меня, но и всех остальных, в первую очередь — себя. Я стал серьёзно беспокоиться, когда твой эпатаж начал заходить слишком далеко, было такое впечатление, что у тебя отказали тормоза. Ты всё ещё оставался первым, но у многих появились сомнения по поводу того, лучший ли ты на самом деле. Я не хотел верить, пытался бежать от очевидного, но ты словно нарочно, скандально, издевательски, напоказ игнорировал нормы и принципы и шатал основы. Все понимали, что это не бунт и не восстание, всем было неприятно, но все терпели, потому что ты работал по-прежнему, не вызывая нареканий. Ты исполнял свои обязанности должным образом — формально придираться было не к чему, но в каждом из двенадцати блонди зрели и сомнения, и недовольство. Ты перестал прогнозироваться совершенно, никто не знал, куда твоё мм… увлечение заведёт тебя завтра, тебе перестали верить, на тебя просто трудно было положиться. Многие давили на меня, давили неоднократно, чтобы я на правах самого близкого друга и сильнее прочих связанного с тобой сослуживца заставил тебя опомниться. Я пытался, но натыкался на твоё вечное «я исполняю свои обязанности» — и точка. Хорошо, исполняй. Пусть мне не будет дела до того, что гуляет в твоём сердце: молодость, безрассудство, желание идти наперекор, страсть, желание секса. «Я исполняю свои обязанности». Я терпел, пока считал тебя вправе, ты сам провёл красную черту — «свои обязанности». И вчера произошло именно то, что ты перестал их исполнять. Забыться до такой степени: отказаться от охраны, отправиться без эскорта чёрт знает куда, поставить свою жизнь в зависимость от разборок монгрелов! Ты чем, своим членом думал, когда бежал на встречу с Гаем и подвергал опасности стабильность в стране? Ты соображал, какие инсинуации будут выкладываться в СМИ, как поднапрягутся дипломаты, шпионы ещё более усиленно станут рваться к нашим технологиям, а военные и ВПК — призывать к походу на Амои? Любая смена власти чревата, тем более неожиданная, внезапная. Это не отходит в мир иной столетний старец, последние годы и так ничего не понимавший, отдавший управление близко стоящим у трона. С его смертью не изменится ровным счётом ничего, всё уже было распределено заведомо, с прикидкой на его скорую кончину. А здесь? Гибель Первого консула без следа Федерации — значит, сильна внутренняя оппозиция. Предполагается участие в успешном покушении монгрелов — значит, отбросы способны на это, их надо науськивать и далее, дрессировать и поднимать на большее: повсеместные теракты, стачки, саботаж и рейдерство, вооружённый мятеж. Ведь именно к этому тебя подвела твоя вчерашняя прогулка — и молись Гидеону, что он успел.       Это была красная черта, которую ты перешёл, это было то, на что тебе не давала права никакая страсть.       Ты был для меня олицетворением долга, власти и права. Ты был для всех не менее, чем Юпитер, символом страны. Ты был лучшим Первым консулом, ты очень много сделал для Амои. Это увеличивало твою ценность — тем более трепетно ты должен был относиться к своей собственной жизни, неразрывно связанной с процветанием нашей планеты, потому что тебе она принадлежала в последнюю очередь, так как прежде всего была всеобщим достоянием. Ты был силой, решимостью и уверенностью, гарантом мира и безопасности. Ты был честью.       — Я стал бесчестен?       — Конечно. Какая честь может быть у трупа? Ты же сгорел в Дана-Бан. У покойников нет ничего. Александра Македонского хоронили с раскинутыми в стороны руками: смотрите, я не забираю туда ничего.       — А моя душа?       — Аура пока не стратегическая оборонная инициатива. Это то, что касается всех. Теперь то, что относится ко мне лично. Мне никогда не нравилась твоя изменчивость. Самый безудержный секс, самые горячие поцелуи и самые пылкие клятвы на следующий день могли стать кроличьим трахом, последовательностью движений, результатом силы трения и пустой брехнёй, сотрясением воздуха. Я не обиженная вниманием противоположного пола девица, из одного вскользь брошенного на неё взгляда строящая в своей голове целый роман, но эту закалку — жар-холод, жар-холод — я не принимал.       — Однако не остывал.       — Любовь зла. Кроме того, я возвышал тебя в своих представлениях. Это ведь так естественно, так по-человечески и по-блондиевски. Ах, он совершенство, ах, вот кого я полюбил, ах, моя любовь — такой кладезь потрясающих чувств, настроений, эмоций, ощущений, мыслей, мечтаний, ах, я и сам такой изумительный, если могу испытывать такое, и обожать такого, и получать ответ! Ах, мы вдвоём, обособленно от всего мира, элита из элит, избранные, los elegidos! Ну и прощал многое. Твои измены… Я их терпел, я много чего терпел: интрижки в командировках, флирт с политиками высшего ранга, шашни с дипломатами, блуд с эскортом, восторженные глаза Катце. И на Рики посмотрел так же, просто продолжил череду твоих увлечений по нисходящей линии и решил, что ты для полноты ощущений захотел вымараться в грязи. Ну ладно, Рики так Рики, Церера так Церера, потом отмоешься. Заметь: здесь, сейчас, в этот момент — ты уже не умиляешься его горячности, непокорности, гордости, искренности порывов, непосредственности, которыми восхищался не меньше, чем чёрными глазами. Нахлебался, да? А я предупреждал, но ты думал, что я ревную, — и плевал, и презрительно отворачивался. Шло время. Я ждал, что тебя понемногу оставят припадки твоего умопомрачения, но они лишь учащались. Ты рисковал своим престижем, своей репутацией, мнением Юпитер о тебе — я всё ещё терпел, но уже с трудом преодолевал своё внутреннее неприятие. И ты зашёл слишком далеко, бросив на кон свою жизнь, — это стало той каплей, которая переполнила чашу. С этим я уже не мог смириться. Ты сам создал такую ситуацию, когда тебя стали предавать всё и вся: элиту оттолкнул, она для тебя ничего не значила, даже Катце загнал в такие обстоятельства, что он, забирая Рики, в первую очередь озаботился его состоянием и просто элементарно, так естественно забыл, ЗАБЫЛ позвонить тебе! Вся твоя жизнь, все твои действия вели к тому, что окружающие тебя в первую очередь думали о твоём монгреле. И твоя самонадеянность: я справлюсь с этим сам. Не справился. Обведён вокруг пальца бывшим любовником своего Дарка, монгрелом. Проиграл. Сгорел. Сгорел: ведь меня тоже нет, ты вывел меня из игры. И Гидеона тоже: кто он для тебя — какая-то мелочь!       Мне было комфортно за тобой, в твоей тени. Несмотря на твой характер, я был практически счастлив, я чувствовал себя твоей опорой, твоей правой рукой, мне нравились моё место, моя вторая роль, я сознавал и признавал твоё лидерство, твоё главенство, оно было заслуженно, заслужено тобой. Я удовлетворялся, ощущая себя этаким серым кардиналом, и мы были очень хорошей связкой. А что теперь? Ты пал со своих высот… В общественном мнении, в политике, на работе — это, наверное, можно будет скрыть, но не в наших отношениях. Ты дискредитировал себя, для меня ты сброшен со своих сияющих высот. Ты не должен был терять голову: долг выше любви. Ты счёл по-другому — я это не принял. Теперь, по моему внутреннему убеждению, я — первый, ты понимаешь, что это не о должности, не о важности положения, не о субординации… Я не рад этому вознесению, для меня это Пиррова победа, я о ней не думал, я не хотел этого, но ты сам вовлёк меня в это переформатирование.       Мера терпения истощилась, моё восхищение обернулось разочарованием и горечью. Мы не можем оставаться в прежних отношениях: из любовных, дружеских, доверительных они станут приятельскими, служебными.       — А кто тебе сказал, что я на это соглашусь?       — А кто тебе сказал, что я приму иное? Через несколько дней тебе сделают операцию, это будут, так сказать, временные ноги. Ты знаешь, что, выращивая их на скорую руку, надо прибегать к помощи катализаторов, а искусственное подстёгивание процесса может привести к ухудшению качества…       — Как же ты недоглядел, не озаботился тем, чтобы создать банк данных по блонди! Мало ли в какие передряги мы можем попасть в командировках и в происках федералов! Самое главное, чтоб мозги оставались целы, а всё остальное добрый доктор Ам присобачит. Я представляю, как в криокамере лежат: ноги Ясона, количество экземпляров: правая — одна штука, левая — одна штука, руки в сборе, зубы — тридцать два, сердце — отдельно, печень — отдельно, ну и так далее. Вторая камера — комплект господина Рауля Ама, третья — Орфея и прочее.       — Это нерационально, — мягко улыбнулся Рауль. — Замораживать лучше всё тело целиком, а потом вычленять из него то, что пострадало в оригинале. Но предложение принято. Видишь, у нас неплохо получается, складываются нормальные деловые отношения, частично приятельские, частично служебные. Ты будешь приходить ко мне в гости, я буду приходить к тебе, мы будем играть в бильярд и в шахматы, блистать на суаре, но прежде всего — работать. Пройдёт около полугода — и то, чего тебе сейчас недостаёт, будет выращено в моей лаборатории, естественным размножением клеток без всякого ускорения извне, без всякого насилия над естеством. Тогда ты ляжешь на операцию повторно, я думаю, что после неё восстановление пойдёт даже быстрее, чем то, которое начнётся после нынешней.       — Очень сладко! Но, возвращаясь к долгу, чести и праву, ты не поспешил поставить себя на первое место? Момент выбран не очень удачно. Меня все предали: Рики, Катце… Гай ненавидел изначально, наша чёртова дюжина махнула рукой… А теперь бросаешь и ты. Разумеется, заворачиваясь в умные слова и благообразные одежды. И общение продолжится, и шахматы будут с бильярдом, а суть-то та же — предательство. Только бьёшь не в то время, не бьёшь — добиваешь.       Ясон смотрел на Рауля не с мольбой о пощаде. В его взгляде сквозило изумление? Нет. Констатация факта: он этого ожидал, он сам был этому причиной и сам был виноват в том, что сложилось, не меньше, чем Рауль — в своём отступничестве.       «Констатация факта — она тоже бывает такой горькой, — подумал бывший друг бывшего Первого консула. — Но на сей раз тебе не удастся меня разжалобить, я слишком много терпел и слишком много прощал. Если не остановить тебя сейчас, ты уверуешь в свою безнаказанность, и это даст тебе право на дальнейшие безумства, то есть не даст право, но зажжёт зелёный свет. Ты сочтёшь, что тебе позволено многое. Прости».       — Тебе не удастся воззвать ни к моей жалости, ни к моей порядочности, ни к памяти о былых чувствах. Извини. Не я выбирал это время, не я начал этот забег к пропасти — ты туда понёсся первым, а я лишь последовал за тобой. Так что не думай и не говори, что я добиваю тебя в годину бедствий — это ты меня достал.       Ясон опустил глаза, чтобы Рауль не увидел их блеска. Только тёмные длинные ресницы, почти такие же, как у самого Ама, они были немного менее загнуты и более насыщены тёмно-тёмно-пепельным. Нынешний глава Амои оказался кремнем. Такой милый, тихий и вежливый, грациозный, изящный, пластичный и мягкий, скользящий по паркету Эос и завораживающий своей красой, Рауль обнаружил в себе недюжинную волю и невозмутимость и показал это своей развенчанной мечте. В Ясоне взыграли всегдашние бесы: покорить такого Ама — ещё то приключение! Дух захватывает!       «И совесть моя спокойна: Рики-то я уже ничего не должен», — подумал Ясон и поднял свои сапфиры.       — Ладно, пусть. Значит, новый формат отношений. Приятельский и служебный. Тогда дай мне попрощаться со старым.       Ясон взял левую руку Рауля и провёл по ней от запястья, обнажая до локтя, а потом приник губами у самого сгиба. Рауль затаил дыхание, предательски замерло сердце. Ясон поддерживал руку Ама пальцами под локтём и кистью, словно готовился испить из огромной чаши. Прибой платиновыми волнами обволакивал Рауля, Ясон на мгновение отнял свои пальцы и не без усилий откинул свои волосы за одно плечо. На врио Первого смотрели удивительные глаза. Синие-синие, в них было очень мало святого и очень много искушающего.       «Ты сам не веришь своим словам. Ничего не кончилось», — сверкали сапфиры.       «Вечный соблазн. Всё продолжается», — изумруды блестели обречённо и… да, пожалуй, радостно.       А губы скользили по внутренней стороне предплечья, то нежно целуя, то мягко прихватывая, касались еле заметных, просвечивающих голубоватым извивов вен и бежали по их дорожкам к запястью, к трём складочкам на нём, у которых венка обозначалась тоньше, но резче. Рука обхватила ладонь и большим пальцем прижала её собственные к своим. Улыбаясь, Ясон целовал фалангу за фалангой, пальчик за пальчиком, косточку за косточкой.       Но бесы не отступали. Ясон был всё-таки унижен и, кроме того, сейчас своими поцелуями допускал слабость — так ему казалось.       — Ну что же… Ты вознёсся на недосягаемую высоту, господин врио Первого, воссиял новой звездой. А после угоднических телодвижений следует обсуждение в кулуарах. Если звезда недоступна, я должен её оболгать, унизить. Ведь так? Тогда не обессудь. — Оставив ласку, Ясон зло посмотрел в глаза Раулю.       Рауль вздрогнул ещё до того, как всё произошло, он понял, что сейчас случится. Ясон размахнулся и обжёг щёку только что обласканного пощёчиной.       — Компенсация? — криво усмехнулся Рауль. — Ты не изменил себе: любовь и ненависть вместе.       — Я бы хотел приветствовать начало наших приятельских отношений этой пощёчиной, но это было бы слишком эмоциональным вступлением — прими это как вторую часть прощания. А это извинение. — И Ясон провёл рукой по ещё горящей щеке.       — Чего же ещё от тебя ожидать… Не надейся, что твои выходки заставят меня передоверить ссадины на твоём лице штатным врачам. Дай-ка проверю регенерацию, поверни голову.       Тонкие пальцы Рауля заскользили по порезам и синякам на скулах и лбу и вонзились в Ясона угрызениями совести.       «Зачем я это сделал?» — «Ты сделал то, чего я не ожидал. Чему же мне удивляться?»