Для тебя

      Пользуясь неразберихой, царившей в стане федералов, Амои перехватила под носом у инопланетников несколько заказов на поставку продукции ВПК. Контракты были серьёзные, и их суммы оканчивались десятками нулей; сложенные с традиционным экспортом хай-тека, они загрузили экономику гордой планеты на несколько лет вперёд. К этому прибавлялись традиционные доходы от туризма, казна полнилась, рост ВВП насчитывал не менее десяти процентов в год — блонди отчитывались родительнице с неприкрытой гордостью.       В лагере монгрелов тоже царило оживление. Когда дело шло о посрамлении федералов, население Амои реагировало дружно.       И только у двух пар, по одной в каждой касте, были другие настроения. Личное превалировало над общественным, звало к развязке и пугало одновременно.       Суд над террористом и рядом оказавшимся был скорым и правым. Гая наказали пожизненным заключением, Рики осудили на два года. Их можно было и вздёрнуть, и Рауль предпочёл бы последнее: смерть любовника — нет проблемы — но он не знал, какой будет реакция Ясона. Строго говоря, прегрешение Дарка на высшую меру не тянуло, и, оставляя его в живых, глупо было снимать такой камень с его шеи, каким оказывался Гай. Гай был бы вечным укором Дарка, его позором и клеймом предательства на лбу — и Ясон этого не забудет, Рауль был уверен. Но, с другой стороны, отсутствие Гая снимало с души Первого консула оковы ревности. Что это значило для Ясона? Сброс тяжёлой ноши с плеча и уверенность в будущей верности Рики? Или монгрел, продолжая упорствовать в своём вздоре о детском братстве и старых друзьях, обвинит Минка в вынесении смертного приговора, хотя делом занимался в общем-то независимый суд? Сохранение жизни Гаю означало возможное чувство Рики к нему и опять-таки возможное желание реализации — из этого следовали ревность Ясона, снова унижающее его соперничество с монгрелом, противостояние низшему. С ногами верховного правителя всё было в порядке, но, что происходило в сердце Первого консула, Рауль не знал.       Если Гая расстреляют (повесят, четвертуют, сварят в кипятке), Рауля ждёт опьянение Ясона отсутствием конкурента. Охладит это Минка или нет? Да: если горизонт чист и никто не мешает тебе, ты становишься спокоен, умиротворяешься, успокаиваешься — и любовь дозволенная, безопасная и живущая без конкуренции определённо выдыхается. Но Рики в своей наглости может заявить, что ему плевать на правосудие, что Гай никого не убивал и никому не причинял тяжких телесных повреждений, что это был не теракт, а бытовая ссора; его хамство может дойти и до утверждения, что сам же Ясон во всём и виноват, похитив его у монгрельской братии, что Гай не мог стерпеть унижения друга в памятном инциденте в Апатии, — и Рауль не мог не признать, что доля истины была бы и в этом постулате. Казнь Гая заставит Дарка замкнуться — и вместо опьяняющего чувства свободы, вседозволенности и отсутствия ревности, настолько же прекрасного, настолько и быстропроходящего, Ясон снова будет вразумлять полукровку кнутом и пряником. И увлечётся. Потому что любви свойственно обеливать свой предмет и оправдывать всё, даже предательство.       Рауль только печально удивлялся: он, лучший в Галактике биотехнолог, генетик, учёный, врач, психолог, нейрокорректор, не может разобраться в насчитывающих пять лет отношениях двоих, одного из которых знает с детства! Непредсказуемость Минка всегда висела над Амом Дамокловым мечом, Рауль снова содрогался, ему снова приходилось замарывать своё светлое чувство и ясный образ любимого мыслями о грязном полукровке и его мерзкой душе, а, кроме того, ещё и думать о его любовничке — бандите, террористе.       Сохраняя Гаю жизнь, Рики оставляли место и направление отступления: можно было и оговорить для Дарка частые посещения дружка, и сослать Гая на поселение на какую-нибудь захудалую планетку — но это было благом только в том случае, если монгрел захочет туда смыться, а бежать от Ясона, по мнению Рауля, мог только сумасшедший.       Рауль полагал, что Минк рассуждает так же; на своё несчастье, он не знал, как Рики выл, царапался, кусался и вырывался из рук Ясона, указывая на Гая; представляя бездну отчаяния, охватившего Первого консула при виде любовника, выносящего своего бывшего, Рауль всё-таки не мог перенести на себя все ощущения, всю глубину той пропасти, перед которой Ясон был поставлен: неминуемой гибелью из-за предательства монгрела. Рауль чувствовал своё право, справедливость, свою правоту и низость Рики, но не хотел заговаривать об этом с Ясоном, он понимал, что Первый должен был выйти на это сам.       И Рауль ждал. А в это время…       …А в это время Рики сидел в одной камере с Гаем уже как осуждённый. Гораздо больше своего положения и близости Гая его мучило, почему же Ясон не появился ни на одном заседании суда. Каждый день, садясь на скамью подсудимых, Дарк окидывал взглядом пришедших. Ясона не было; интересы этой пострадавшей стороны (помимо неё, были ещё и посечённые осколками пенсионеры, и служба соцобеспечения, и отделы министерства культуры, ведающие историческим наследием и охраной памятников архитектуры) представлял рядовой сильвер. Рики знал, что он виновен и перед законом, и перед Ясоном, и перед богом, и если первое и последнее волновали его мало, то на середине клинило основательно. Факт предательства угнетал, сердце не хотело с этим мириться — и голова придумывала извинения. Рики вообразил, что, сдав Гая Катце, должен был вернуться к Ясону, на то место, где он его оставил. Эта мысль его захватила, и очень скоро он был свято уверен в том, что хотел этого и сделал бы это, если бы его не опередил коварный Второй консул. О том, что сам он выдохся, вытащив дружка на плечах, и что ему было просто страшно, Рики как-то не думал (самопрощение услужливо помогает блокировать и не замечать досадные шероховатости, опровергающие фиктивные построения). Это «я вернулся бы к тебе!» Дарк хотел прокричать Ясону, он и кричал это в суде, но присяжные и представлявший интересы Первого консула почему-то не принимали во внимание бездоказательные намерения. Оставалось одно — свидеться с самим Ясоном, заставить его в это поверить и выпросить прощение. Но Консула всё не было и не было, хотя он уже был здоров, Рики видел его на экране в хронике, амойским заключённым разрешалось смотреть телетрансляции. Гай был рядом и, конечно, лез с постельными предложениями. Рики отбрыкивался, ссылаясь на установленные камеры видеообзора и гордо думая про себя, что хранит честь для своего главного и единственного. Гай не мог понять, почему Рики не хочет проверять работу врачей-восстановителей. Он тоже был уверен в своём, в отличие от Дарка, прямо обратном — в том, что между Рики и Ясоном наконец-то всё кончено, и воздержание Дарка и на фиг, и на хер в прямом и переносном смыслах никому не нужно.       — Ты ничего не понимаешь, Гай. Я же тебе говорил, что люблю Ясона, а спасти тебя я попросил его в память о нашей дружбе.       — Наша любовь была больше нашей дружбы! Ты что, опять мечтаешь уйти к этому гаду? Опять будешь петом? Опять будешь жить в этом позоре?       — Этот гад тебя спас!       — Только потому, что ты об этом его попросил, — тут Гая осенило: — Ты что, собираешься теперь жить с ним из благодарности?       — Я ничего не собираюсь, — огрызнулся Рики. — Как видишь, я пока ещё здесь сижу.       — Но это временно, и ты прекрасно знаешь, что он тебя выпустит. Я бы на твоём месте на него бы уже злился: он мог сделать это уже в зале суда.       — А ты также прекрасно знаешь, что он был занят этой операцией по отлову федералов. Разберутся они — потом и… — тут Рики осёкся. — В общем, я ничего не знаю, формально я виновен, фактически — тоже. И, как видишь, пока я здесь.       — Лучше здесь, чем петом у Минка!       — Вряд ли он будет настаивать на отношениях в старом формате.       — А, ты метишь в официальные любовники?       — Гай, ты мне надоел! Что гадать на кофейной гуще?       — А что за смысл из себя недотрогу строить?       — Я так хочу. Это тебя устраивает?       — Нет. Ты хочешь перед Минком выглядеть чистым, белым и пушистым: ах, посмотри и оцени мои добродетели!       — Ну и иди к чёрту!       Просьбу Рики о свидании удовлетворили на третий день после триумфа Амои над федералами. Двери камеры распахнулись, Дарку скомандовали на выход. Сердце уходящего монгрела сладко забилось, остающегося — тревожно застучало.       Вообще-то Рики держал в уме мысль попросить за Гая, но не был уверен в том, что великодушие Ясона дойдёт до освобождения дружка: как ни крути, а взрывчатка, сметённая крепость и пострадавшие пенсионеры никуда не денутся, забудь Первый консул о собственных увечьях. И монгрел решил при первом свидании свои чаяния не озвучивать. Если же Ясон удовлетворит их в дальнейшем — что ж, ещё лучше: Рики и сейчас считал, что с Гаем обошлись однозначно не так круто, как ожидалось, и видел в этом часть своей заслуги. Ссылка же Гая куда-нибудь на поселение просто упрочит спокойствие Рики и вычеркнет из его памяти то, к чему не хотелось возвращаться даже воспоминаниями.       В том, что его вывели из тюрьмы и посадили в машину, полукровка усмотрел добрый знак. Кар взял курс на Танагуру, сомнений не было: Ясон звал его к себе, и сегодня же Рики окажется в его объятиях. В том, что о кольце пета Первый консул и не заикнётся, Рики был уверен на двести процентов.       По коридору к покоям Ясона Рики шёл, одурев от одного предвкушения, от одного представления сильных рук Ясона на своей спине и жарких разборок в постели. Любовь и счастье плескались в чёрных глазах — таким он и вошёл в апартаменты Первого.       Рики провели в гостиную. Повсюду пылали свечи и стояли букеты цветов. Изысканные, собранные опытной рукой, они дополняли натюрморт с вином, лёгкой закуской и фруктами. Было предельно ясно: Рики ждали и принять собирались по-царски. К чести монгрела надо сказать, что эту картину он рассмотрел только после того, как бросился к Ясону, стоявшему вполоборота к дверям и державшему в руке какую-то бумагу.       Рики бросился к Ясону и обнял его. Как-то по-детски — обхватив руками и прижавшись к груди.       Сапфиры потемнели, старая любовь боролась в них и в сердце с болью и осознанием предательства. В памяти мгновенно встали другие объятия — те, в Дана-Бан, когда после десяти дней неизвестности и мучений Ясон наконец-то увидел Рики. Он сжимал его тогда в своих руках с любовью и невыносимой жалостью за то, что тот перенёс. Он весь мир готов был бросить к его ногам, чтобы из этих обсидиановых глаз больше не пролилась ни одна слеза, — что же тут о собственной жизни!.. И что получил в ответ? Ни грамма теплоты, ни капли нежности — только взгляд на Гая и дикую истерику. «Ведь он был обессилен, — думал Ясон. — Откуда же взялась возможность выть, рвать и метать, кусаться, царапаться, пинаться, вырываться, выскальзывать ужом? Ради кого? Ради убийцы. "Он так много для тебя значит?" — "Мы с ним выросли". Ну конечно, где уж тут до любовника, тем более, когда он упакован своими собственными ногами и внешне благополучен. А что на сердце — да ладно, какое сердце может быть у блонди!»       Ясона спас один коротенький вопрос, нежданно-негаданно пришедший на ум. А что дальше? Что будет, если он сейчас поддастся чарам льнущего к телу, обнимающего его, что-то лепечущего Рики? Да, он хочет в ответ сгрести его в охапку, завалить в постель, насладиться его криками и всем сопутствующим, но что будет дальше? Дрессировка? Так монгрел уже не пет, и Ясон никогда не наденет на него кольцо. С ним связано слишком много тяжёлых воспоминаний, и тащить его в жизнь после фактически второго рождения не хочет прежде всего он сам, Ясон. Дрессировка и обуздание гордости Рики, первые годы монгрела в Эос давно прошли, остались где-то там, за горизонтом, кажутся сейчас архаикой, нелепым сном, и Ясон должен был признать, что пробуждение от этого дурмана было не очень приятным. Рики что-то лепетал и лепетал там, внизу, а Ясон смотрел выше и дальше. Да, можно поддаться, легко поддаться, хочется поддаться, но Дана-Бан не пускает. Рики разделился надвое. Один был тут — живой, любимый, родной, ласковый, красивый, перестрадавший, со своими обсидианами раненой газели, с призывно раскрытыми губами, томящийся и вжимающийся в Ясона. Но был и второй — тот, вырывающийся, плюющийся к месту и не к месту площадными ругательствами, вечно с бранью на губах, с подлыми ухмылками и гнусными каверзами, вечно подставляющий Ясона и злорадно ухмыляющийся, когда очередная пакость удавалась. Что же удивительного, что в Апатии он чуть ли не на стенку лез от тоски, когда некого было задевать, третировать, позорить! Некого и не перед кем. О, Ясон хорошо помнил эти взгляды, бросаемые на всех блонди! Да, я такой, я гнус, неуч, холоп — а вы терпите, так как я ещё и фаворит! Да, вы тут работайте, ведите свои переговоры, лепите продукцию на экспорт, следите за порядком — а я буду сидеть на шее у вашего главного и презирать вас всех! Ясону пришло в голову, что предательство Рики не было неожиданным: наоборот, ничего другого преподнести блонди, что бы их ни связывало в постели и в жизни, он не мог. Плебей, смерд, он остался монгрелом до конца и без колебаний выбрал такого же, себе подобного… Может быть, ещё и упивался про себя верностью классу, к которому принадлежал…       Бывают дни, когда человек взрослеет скачком и одним махом перемахивает десятилетие. То же самое произошло и с Ясоном — он словно отстранился, поднялся над буднями, смотрел на прошлое, на свои чувства и отношения с Рики бесстрастно и беспристрастно. В сухом остатке от пяти лет, отданных любви, оставались секс и привычка, и Ясон, со своими масштабами и потенциалом личности, понимал, что не может и впредь удовлетвориться исключительно личными переживаниями. Он был блонди, любовь оставалась краеугольным камнем, но не заполняла его сущность целиком. У него была родина, у него были друзья, были работа, права и обязанности — и прошлое не только с Рики. А в будущем… Что он мог получить от монгрела? Уже проигранную сотню раз пластинку, вынутую из конверта в сто первый раз? Да, привлекательно, тепло, уютно, сытно. И знакомо до оскомины, до изжоги. А он блонди, он способен на большее, он должен свершить большее, у него есть Амои, мама, силы. И Рауль. И как же мелок сейчас Рики — тот, выволакивающий Гая прочь из Дана-Бан, когда другой, с золотыми волнами и изумрудными глазами, презрев страх за собственную жизнь и свою дивную красу, нёсся ему навстречу! Один творил своё предательство — другой, позабыв о том, что сам был предан и оставлен, спасал.       У Ясона с Рики было сомнительное прошлое и не было будущего — у Ясона с Раулем было всё. С Рики Ясон лишался опоры, отрывался от своих корней. Рики был мелок и исчерпан до конца; он был примитивен и легко читался; ему нельзя было доверять. Его взбрыки, оскорбления и плевки уже не несли в себе призывающей обломать себя непокорности — они оставались просто бранью и грубостью, и Ясон не желал более терпеть, сносить всё это и убеждать, уговаривать: он занимался этим пять лет и в награду за труды получил Дана-Бан и предательство. Рауль же был опорой и надёжным тылом, он никогда не работал на зрителя, он был достойным, равным, умным, блестяще образованным. Чувство к Раулю было любовью, которая не унижала, а, сходя с ума по Рики, Ясон вывалялся в грязи с ног до головы. Калечить себя далее, как ранее он уже искалечил себе ноги, Ясон не собирался: хватит, сыт по горло, просто устал. И ещё одна мысль поразила Первого консула: любя монгрела, он умудрился восстановить против себя всех: блонди, дружков полукровки, Юпитер. Он не знал, как это произошло, но так случилось. Постоянно летящие в тебя камни тоже утомляют. Нет, Ясон не желал более Рики. Возможно, у него, как и у Рауля, мера терпения была исчерпана — и лучший в Галактике биотехнолог незримо присутствовал теперь в покоях Первого консула уже не знаком вопроса и не многоточием, а утверждением.       А Рики всё лопотал и лепетал что-то там, внизу. Как же Ясону надоело это верещание! Когда он закончит? Вот, наконец!       — Ясон, ты что не отвечаешь? — Монгрел слегка отстранился и посмотрел на свою преданную любовь.       «Лживые глаза. Нет, с меня хватит», — подумал Ясон.       — Задумался. Давай к делу.       — Давай. — Рики чарующе и провокационно улыбнулся, полузакрыл томные глаза, приоткрыл блестевшие губы и в страстном вздохе поддался навстречу Ясону.       — Я не о том. Подпиши это. — И Консул протянул монгрелу бумагу. — Это твоё прошение о помиловании. Подпишешь — и будешь свободен, но должен предупредить, что, подписывая, ты признаёшь свою вину.       Рики это не особенно интересовало, он подписал и снова повернулся к Ясону, полукровка понимал, что что-то идёт не так: Ясон не внимает ему с неослабным вниманием, не смотрит с жаждой во взоре, не тащит в постель. Наверное, ещё не полностью простил — значит, надо надавить.       Своё «я хотел вернуться к тебе» Рики заготовил давно, считая эти слова своим главным козырем и непобиваемой картой, покрывающей всё, даже самое страшное — свершившееся предательство.       Рики толкали вперёд собственная безнаказанность, убеждение в том, что Ясон его любит, и то, что любящий всегда прощал и возвращал его. А ещё вокруг пылали свечи и благоухали цветы. Раньше Ясон никогда не обращал внимания на обстановку — значит, нынче… Нынче Рики не пет — он свободен, и отношения с Ясоном будут чувствами равных. Первый консул просто решает формальности — и монгрел со своей стороны изложит, что собирался вернуться за ним в Дана-Бан и сделал бы это, если бы Рауль его не опередил. И после обмена этими любезностями их любовь продолжится.       Гордившись своим статусом лидера Бизонов и образом гордого монгрела, Рики в глубине души хотел и очень хотел подняться, преобразиться, облагородиться. Он понимал, что его очередное появление в Эос в старом обличье уже не произведёт былого фурора, имидж юного своенравного бунтаря обветшал и не прикуёт к себе внимания элиты. Кроме того, коварный Ам наверняка уже насплетничал всем о том, что было в Дана-Бан, и может настроить блонди против Рики, исходя не из контраста — из вины полукровки. Так что там всё было смутно, туманно и неопределённо — тогда он на пару дней присмиреет, а потом уже Ясон всё разрулит к его полным спокойствию и безопасности. Только почему он держится немного холодно? А, наверное, не знает, как приступить: перед ним же теперь преображённый и свободный любовник. Да, надо подтолкнуть — включить главный калибр.       — Ясон, я должен тебе сказать. Ты сам решил, что я должен уйти с Гаем, и я потащил его, но хотел вернуться к тебе…       — Потому что Катце разозлился?       Голос Ясона прозвучал вроде бы безразлично, но Рики почувствовал холодок и попробовал усмехнуться:       — Да нет, где уж в такой момент до этих нюансов… Просто вернуться к тебе и вытащить тебя…       — Ты бы не успел.       — Значит, погибнуть вместе с тобой.       — Разумно: быстро и относительно безболезненно. Я бы на твоём месте тоже поступил так же, потому что оставаться на свободе ты бы долго не мог: Рауль достал бы тебя из-под земли и обеспечил бы тебе неслыханное процветание.       Рики уловил и сарказм Консула, и шаткость своих позиций.       — Ясон, зачем ты так? Ты что, мне не веришь?       — Разве я тебе об этом сказал?       Рики храбро схватился за соломинку:       — Значит, веришь? Прощаешь и больше не злишься?       — Где твои мозги? — Ясон обошёл Рики и, отойдя от него, прислонился к столу. Он не смотрел на монгрела, ему неприятно было это делать. — Тебя прощаю не только я, но и все мои друзья, в прошении остаётся поставить лишь одну подпись — удовлетворение изложенной просьбы. А насчёт злобы… — Ясон холодно усмехнулся. — Если бы я злился, ты бы сейчас со мной не разговаривал.       Ясону становилось муторно. Горели свечи, а в мозгу пылала одна мысль: даже если Рики и хотел вернуться, то действовал он так, выбирая лучшее для себя. Даже если хотел. Монгрел умел выбирать и не ошибся ни в чём. Любовник? Красивый, молодой, богатый, любвеобильный. Защита? Опора, влияние — и покрывается воровство, и приходит спасение от расправы. Манера поведения? Тоже беспроигрышный вариант — обуздай, если сможешь, но мне при этом будет позволено всё. И снова то же самое: льнёт, заманивает, цепляет, возбуждает, разливает свои обсидианы и воркует, стремясь поскорей довести дело до постели. И удовольствие получить, и внимание усыпить, а на следующий день… Ясон же добрый, он блонди, он великодушен — простит и не вспомнит, тем более если поверит.       Ясон пронзил полукровку огненным взглядом. Нет, милый, конец твоей власти и твоим выходкам, я больше не играю по твоим правилам. Довольно мне с тебя и лжи, и притворства, и грязных подстав, и предательства. Сыт по горло.       — Да? Ну хорошо, — снова застрекотал Рики. — Поверил, не злишься. Может, не до конца, но ты потом поймёшь. Это был не выбор, не необходимость — это было моё желание. Ведь теперь всё как раньше, даже лучше…       — Ты снова прав: взрывать больше нечего.       — Подожди, не язви так. Я понимаю, что у тебя ещё остаются сомнения. А чтобы их развеять, нам надо просто… — И Рики начал приближаться к Ясону, одновременно раздеваясь. — Ну, что ты стоишь? Ты же этого хочешь, я знаю! Вспомни всё! — последние два слова монгрел просто проорал.       Ясон ужаснулся. Настал момент истины. Вот он, этот миг, который решит всё. Что ему самому, Ясону, нужно? В эту секунду — монгрела, а после? Что же делать, что же дальше? Рауль, помоги!..       Ясон протянул руку вперёд, но это было не призывом, а предостерегающим жестом. Не подходи… Рики остановился в считанных сантиметрах от простёртых на уровне его груди пальцев.       — Я никогда ничего не забываю — это ты забыл о Гае. Нехорошо. Мы ВСЕГДА ВМЕСТЕ его спасали, не так ли? Я не могу обмануть его доверие. — Пальцы Ясона по-прежнему не касались монгрела, но между бывшими партнёрами уже искрило. Ясон сделал выбор — наверное, главный в своей жизни. Взял комм и связался с Раулем: — Зайди ко мне. Подпишешь одну бумаженцию, — и многозначительно — и для Дарка, и для Ама — закончил: — А там…       Рики ничего не понимал.       — Ясон, ты с ума сошёл? Какой Гай, какое доверие? Спасли — и спасли. Что за игры теперь? Ты же ждал меня! Это всё для чего? — И Рики махнул рукой, указывая на цветы и свечи. — Ты! Ждал!       — С чего ты взял, что тебя?       Этого полукровка снести не мог, он бросился к Ясону и, увернувшись от протянутой руки, вцепился в него как клещ.       — Меня! Меня! И не ври себе, что другого! Вспомни всё!       Ясон уже не отталкивал от себя Рики, но его поцелуи и объятия принимал, не отвечая: он уже сделал выбор. «Ловлю практически прошлое. Через минуту дверь откроется и закончатся пять лет моей жизни. Вот и всё».       А Рики не останавливался, пытался раздеть Ясона и выкрикивал между жадными хищными засосами:       — Меня! Меня! Не другого! Придёт — пусть вот это видит!       Лицо Рауля не дрогнуло, когда он после короткого стука услышал «войдите!», открыл дверь и увидел вешающегося на Ясона беснующегося Рики.       — Какой пассаж! Ясон, ты запускаешь на разогрев одалисок? Я тебя не узнаю.       Рауль оценил обстановку моментально; собственно говоря, первые выводы он сделал, как только Ясон с ним связался. Ясон говорил спокойно, и лишь чуткое ухо любящего могло уловить напряжение в его голосе. Он боролся, он что-то для себя решал — и уже решил, если звонит ему, потому что из комма хоть и приглушённо, но явно доносится чужое пыхтение: монгрел качает права на постель. Но Ясон звонит — значит, прерывает эти поползновения. Ам вздохнул свободнее, у него отлегло от сердца: по крайней мере сегодня и, он надеется, в ближайшие дни Это не состоится, не замарает друга. Но опомнился ли Ясон окончательно, действительно провёл жирную красную черту или это лишь промежуточный итог? Всё ещё было зыбко. Для чего он убрал свои апартаменты? Для романтического вечера? С Рики? С Раулем? А может быть, он просто хочет отомстить монгрелу и отправить его восвояси, но в их личных, Ясона и Рауля, отношениях ничего не изменится? Или, наоборот, хочет продемонстрировать Аму, что любит Рики, несмотря ни на что, всё ему прощает и приближает к себе?       Рауль оценил обстановку моментально — и в тысячный раз, подавив вздох, сделал вывод, что Первый консул останется непредсказуемым до конца света. И, скорее всего, даже после оного. Ну что ж, роль надо играть — и сейчас Рауль снова храбро поднимет брошенную ему перчатку…       — В прошлый раз тюльпанов было меньше. У тебя смена пристрастий. Чем провинились розы, которым ты сегодня уделил так мало внимания?       — Рауль, как ты можешь думать, что я повёл себя так жестоко по отношению к розам! Сейчас их расставляют в камере Гая вместе с ароматическими свечами, вином и стаутом. У нас же равноправие.       — Не сказал бы того же о розах и тюльпанах, которые будут представлены на разных уровнях. Розы сильно на тебя обидятся.       — Согласен, но я потом повинюсь… Ты готов подписать не только помилование, но и право на свидания?       — Доступ к телу? Отчего нет? Только придерживай монгрела, а то он схватит вазу потяжелее и шандарахнет меня по голове — и я ничего не смогу подписать.       «Так-так, Ясон. Твой план в отношении Рики обрисовался точно, и я его одобряю. Но какой ценой тебе это далось? И что меня ждёт с тобой? Когда? Ждёт ли?»       Рауль подошёл к столу и увидел рядом с прошением о помиловании бессрочный пропуск на имя Рики Дарка в камеру к заключённому такому-то такому-то. Сердце радостно забилось, но лицо продолжало хранить невозмутимость. Второй консул подписал обе бумаги и, взяв их, сделал шаг в сторону Рики. Композиция изменилась: теперь монгрел рвался из рук Ясона. Глаза полыхали, словно он хотел испепелить Рауля.       — Держи, можешь посещать Гая когда угодно.       — На кой мне это чёрт? — полукровка выкрикивал злые фразы. — Я не знаю, какие интриги ты плетёшь!.. ВЫ плетёте! И между нами ничего не было!       — Ещё бы, если уверен, что в камере стоят… пардон за тавтологию, видеокамеры.       — Мне это не нужно! Я делаю что хочу! Всегда! Без оглядки на ваши шпионские глазки́!       — Бери и оставь нас, — голос Ясона прозвучал категорично.       — Ложь! Ложь! Ты меня любишь, я знаю! А этот здесь так — для виду. Твоё с ним — видимость, фикция! Вы меня не переубедите, я знаю!       — Тогда тем более нечего волноваться. Бери и прощай.       — Ты не смеешь!       — Я Первый консул и смею что угодно. — Ясон позвал фурнитура: — Проводи товарища…       Через минуту всё было кончено, последние слова Рики смолкли за закрывшимися дверями. Сердце Ама сжалось. Выдворение произошло, но что сейчас чувствует Ясон? Пойдёт ли на откровенность? Он, Рауль, не должен давить и начинать первый. Ясон, ты опять играешь белыми…       Ясон тяжело опустился на стул. Лоб прорезала морщинка. Что сейчас у тебя на душе? Скребут кошки или ощущается правота? Может быть, всё это вместе, но тебе больно…       — Мне это тяжело далось.       В Рауле заговорили и хирург, и влюблённый. Прости, Ясон, но я должен тебя вылечить. Для тебя же.       — Брось, показательная порка никому не мешает и всегда к месту, когда по делу. И не устраивай трагедию: он влюблён в тебя и уже соображает, как развернуть ситуацию. Возможно, даже воодушевляясь в объятиях Гая. А я не был уверен в неприступности твоих бастионов. Однако, в тебе не сработало твоё обычное любопытство, хотя бы проверка в деле моих технологий по восстановлению.       — Я в них уверен. На ногах убедился.       — Ну да. Так не грусти. Он был так агрессивен… Тебе стоит только свистнуть — и он снова прибежит. Да только из одного желания сделать гадость мне. Ты же Первый, ты всегда его вернёшь. Если захочешь.       — Правда. — И Ясон поднял на Рауля изумлённые глаза. — А ведь я об этом не подумал!       — Эх, Ясон, Ясон… — Рауль отечески потрепал своего сиятельного начальника по плечу. — Что бы ты без меня делал… — Второй консул опустился на стул, по-прежнему не обнаруживая никаких намерений, принял светский тон: — Сигаретой не угостишь? Я свои забыл, — взял протянутую Ясоном пачку. — Спасибо, — и закурил. — Ты что, действительно велел натаскать в камеру Гая цветы и свечи?       — Представь себе.       — Однако ты затейник. Не ожидал от тебя. Спасибо, позабавил.       — А я не ожидал от тебя слов о том, что могу вернуть Рики в любой момент. Зачем ты их сказал?       — Чтобы ты не мучился необратимостью случившегося. — Рауль спокойно курил и смотрел на Ясона, который понемногу приходил в себя и тоже взялся за сигарету. — И, потом, как ты со всеми своими тремястами единицами iq не вспомнил о том, что время идёт и излечивает решительно всё? Посмотри на последние пять лет своей жизни. Что осталось в тебе от первой встречи с Рики, от твоего любопытства, очарованности им, занятного приключения, навязанного тебе монгрелом? Ничего. Ты, поддаваясь самому себе, своей натуре, пошёл у него на поводу, и это привело к тому, что произошло. Не могло не привести. Я знаю, ты этого не хотел. Но час настал, и тебе пришлось заняться… назовём это инвентаризацией своих чувств. Подведи промежуточный итог и иди дальше, но не делай конца света из ссоры с монгрелом. Он не имеет права на твою любовь — вот истина сегодняшнего дня.       Ясон напряжённо слушал, сознавая, что Рауль его снова спасает и выводит из запутанного тёмного лабиринта на свет божий. Гордость боролась в его сердце с признательностью. Он снова готов был и броситься на шею Раулю, и поблагодарить, и отдать должное его уму, и утонуть в зелени его глаз — и оттолкнуть, сказать, что сам без чьей бы то ни было помощи справится со всем и разберётся во всём. Его гордость восставала против того, что он нуждался в утешении, ещё более была уязвлена тем, что он это утешение получил, но без него он бы страдал — это тоже было очевидно. И справедливость требовала протянуть руку другу. А ещё оставалась память тела. Жаркие ночи. С Раулем. С Рики. С кем он был более счастлив? Дурман, дурман, не понять…       — Я не совсем то имел в виду — мне казалось, что тебе лучше бы было убедить меня в окончательности разрыва.       — Ну как же, убеди тебя! — Рауль грациозно поднялся. — Чтобы после ты битый час изыскивал обоснования прямо противоположному?       — Не буду. — Ясон тоже затушил сигарету, встал, подошёл к Раулю и взял его за руку. — Ты знаешь, что я плохо поддаюсь даже разумным увещаниям. Но… я благодарен тебе. Ты сделал для меня столько, ты столько раз меня покрывал, за меня заступался, разруливал мои проблемы, распутывал запутанные клубки… Ты вытащил меня из Дана-Бан, ты успокаиваешь меня снова. Спасибо. Останься. Ведь это всё, раз я тебе позвонил, предназначалось не ему, а тебе.       Сердце Рауля дрогнуло, он замер в нерешительности. Уступить сейчас, рискнув снова стать безвольной игрушкой? Ясон просит, но возможно и то, что в нём говорит не желание именно его, Рауля, а жажда отмщения Рики, или вынужденное воздержание, или лёгкость и быстрота замены: ушёл один, но есть другой… Уступить? Он сам, Рауль, истосковался безумно…       А Ясон уже шёл на приступ, между бликами свечей в сапфирах заплясали чёртики, притягивали, ловили, фокусировали на себе взгляд изумрудов, тонули в них и топили их одновременно. Пальцы вновь полетели вверх по предплечьям, сжимали и разворачивали к себе руки, обхватывали стан, губы коснулись щеки…       — Если ты думаешь… что я заменяю тебе Рики… — слова давались плохо, интонации — ещё хуже, чувства выметали всё. — Что ты можешь делать со мной что пожелаешь… что я стану безвольной тряпкой в твоих руках… что я…       — Рауль, ты невозможная зануда. Ты же знаешь, что я законченный эгоист. Я никогда не делаю что-то из-за чего-то, для кого-то или в отместку кому-то — я всегда делаю то, что хочу. Я хочу тебя. Потому что люблю. И это моё и твоё право. Право на любовь. И раскрой наконец губы не для слов…