Пряное солнце

Этот танец словно глоток воздуха, Мое тело задает ритм и гипнотизирует тебя. Готовься утонуть в моих глазах, посмотри на меня. — hyoyeon, mystery

_____

Огненное солнце, кажется, прошивает макушку и высушивает стекающий по спине пот. Неровная цепочка каравана тонет в песках, но верблюды упорно попирают песок лапами, продолжая двигаться к цели. Бён еле перебирает сбитыми в кровь ногами. Его обувь рвется незадолго до того, как он поднимает голову и видит город, частично располагающийся на горной местности. Слишком величественный и долгожданный, ведь здесь заканчивается пустыня с ее огромными барханами и сыпучими песками. Слипшиеся от грязи волосы жирными прядями спадают на его лицо. Потрескавшиеся до крови губы жадно вбирают горячий воздух, а ноги горят огнем от раскаленного, словно бы плавящегося, песка. Он, врезающийся в его кожу острыми крупицами, словно бы остается на ней, заставляя ступни неметь и загрубевать всё сильнее. Связанные тугой бечевкой руки тянутся вслед за верблюдом каждый раз, как парень спотыкался от усталости; каждый раз, как он чуть было не падал. Грязное тело чесалось от стекающего по спине пота, а руки зудели от ран натертых все теми же веревками. Но все же в Бэкхёне еще остаются силы, чтобы радоваться, что он жив; радоваться, что он входит в город, через высокие железные врата, приоткрывшиеся для каравана с большим трудом, надрывным скрежетом и гулом. Однако везение Бёна заканчивается, когда он всё же падает на колени больше не в силах подняться и сделать последние шаги. В тот момент на его спину опускается хлыст, в несколько мощных ударов заставляющий его тело изогнуться от боли. После — его лишают скудной пищи и обделяют водой, которая по решению подлой судьбы заканчивается именно на нем. Всё, что он может вытряхнуть из баклажки это две мизерные капли, тут же заставившие язык прилипнуть к небу, и тяжело закашляться. — Сегодня же выставим их на продажу, — говорят северяне, осматривая презрительным взглядом рабов, пришедших вместе с их караваном, выживших в тяжелом переходе через пустыню и горы. Бэкхён сцепляет зубы: торговцы говорят о них как о вещах. — Сволочи, — фыркает парень, усаживаясь на землю, когда северяне уходят по своим делам, оставив рядом надсмотрщика Алефа. Того самого, что получасом ранее бил Бёна хлыстом, а теперь улыбается ему позолоченными зубами, контрастирующими с его темным загорелым телом. Их поднимают уже на закате, когда солнце вот-вот готово опуститься за горизонт, но его оранжевые лучи все еще касаются тел, вмиг выстроившихся в ряд, рабов. На рынке всё еще многолюдно. В воздухе витают различные ароматы местной кухни и душный запах толпы. Где-то совсем рядом продают специи. Их пряный аромат застревает в горле, заставляя сглатывать слюну и глубоко вздыхать. Бэкхён не очень-то рад тому, что его выставили вот так на обозрение, словно скотину. Только все-таки сейчас его гнев чуть поутих. Наверняка из-за того, что Алеф выдал каждому еще по порции воды, которая была жадно выпита Бёном и теперь дарит приятную тяжесть где-то в желудке, заставляя смиренно принимать свою участь. Торговцы громко объявляют о том, что торги начались и все желающие могут приобрести понравившегося раба. Женщин и крепких мужчин разбирают довольно быстро. Остается лишь мужчина за сорок, парень одного с Бёном возраста и сам Бэкхён. Он разочаровано оглядывается на оставшихся — на фоне других он выглядит слабее, беззащитнее. Именно из-за этого многие воротят носом и, в конце концов, проходят мимо. — Такой, как он, загнется в скором времени, — брезгливо бросают потенциальные покупатели, хватая Бэкхёна за подбородок. Они с самовольными ухмылками, грубо удерживая лицо парня до немеющих скул, вертят его из стороны в сторону, бегло осматривают хилое тело и в итоге идут прочь. — Будь он женщиной — забрал бы, не раздумывая, — усмехается сам торговец, сплевывая вязкую слюну под ноги Бёну. — Довольно смазливый. Бэкхёну хочется уже, не сдержавшись, броситься на мужчину с кулаками, даже зная, что у него ничего не выйдет, и в конечном итоге — его попросту изобьют. Но парень слишком долго терпел к себе такое отношение, чтобы бездействовать даже сейчас, однако Бэк не успевает сделать и шага, когда: — Я заберу его, — произносит низкий мужской голос из паланкина, остановившегося рядом слишком внезапно. Занавеска приподнимается и Бэкхён заглядывает в глаза человеку, который решил его купить. Его лицо достаточно красивое: большие глаза, смотрящие на него надменно и с долей заинтересованности; выглядящие сильными, руки и придерживающая занавеску ладонь с огромным перстнем на указательном пальце кажется ему такой же красивой, как холодная улыбка пухлых губ. Мужчина вылезает из паланкина, и его довольно высокая статная фигура в темно-зеленых расшитых украшениями одеждах заставляет Бёна непроизвольно втянуть живот, а торговца расплыться в улыбке — дела идут в гору, безнадежный товар вот-вот заберут с потрохами. — Да, господин, — произносит всё с той же широкой улыбкой торговец и называет сумму, от которой Бэкхёну хочется убить его еще быстрее. Пятнадцать динар. Слишком дешево. Бён был не рад тому, что его продают, да. Но дешево продавать себя еще хуже, ведь это вколачивает его гордость и самооценку (или что-то около того) прямиком в горячую высушенную солнцем землю. Только вот покупатель вовсе не спешит уходить с товаром, и это настораживает. Он скептически осматривает его с ног до головы, хмыкнув, и отворачивается к северянину, словно бы на мгновение теряет интерес: — Я ведь могу делать с ним всё, что угодно? — Конечно, господин. — Только вот… — начинает он и тут же замолкает, заставляя торговца и Бэкхёна нервничать. — Я не привык вот так бездумно что-то покупать, поэтому я должен его осмотреть полностью. Перед последним словом покупатель делает однозначную паузу, дающую понять, чего именно он требует. Озадаченный взгляд Бэкхёна выдает внезапно вспыхнувшее напряжение в теле. Мужчина, щелкнувший пальцами в приказной манере, замечает это и велит раздеваться напрямую, хотя все присутствующие и так поняли намек. Властно, жестко, собственнически. — Чего стоишь? Снимай, — поддакивает ему торговец, в то время как Алеф перерезает веревки, чтобы освободить давно отекшие руки. Бён разминает запястья и, краснея до кончиков ушей, к своему стыду начинает стягивать одежду, в конце концов, оставаясь в одном белье. Он сглатывает и бросает вороватый взгляд на своего будущего владельца. Парень не слышит никаких новых приказов и переводит взгляд на торговца, который только растягивает уголки губ в какой-то мерзкой улыбке, потому Бён резко возвращает взор к покупателю. Тот молчит, и парень всё же нерешительно тянет руки к белью, наплевав на все рамки приличия, ведь неповиновение стоит дороже его жалкой жизни, за которую могут заплатить всего лишь пятнадцать чертовых золотых динар и о которую после без труда вытрут ноги. Именно поэтому он опускает голову, уже подцепляя пальцами белье, и чувствует, как кончики ушей продолжают гореть, а пронзительный взгляд покупателя заставляет воспламеняться всё тело где-то там, глубоко внутри, когда: — Достаточно, — звучит хрипло, а рука господина жестом двух вращающихся пальцев приказывает повернуться, но Бэкхён медлит. Мужчина рассматривает его худое тело, цепляясь взглядом за проглядывающие ребра, соски, скользя ниже по грязной и загорелой коже к ногам, а после того, как парень в полном смирении наконец-таки подчиняется, повернувшись, он фокусирует взгляд на выступающих лопатках. Господин не сдерживается, сглатывает и довольно хмыкает, когда чуть дольше рассматривает округлые бедра парня, которые даже для его худого изможденного тела выглядят достаточно соблазнительно. — Отлично, — выносит он вердикт и возвращается в паланкин, отдавая торговцу деньги и отдергивая занавеску на место. Паланкин поднимается. Мужчина больше не смотрит на парня, направляя весь свой взгляд на дорогу, а к Бэкхёну подходит Изир — слуга Пака — и приказывает ему следовать за ним, потому что ему следует привести себя в порядок. Бэкхён так и не понимает, что значат эти слова, ведь раб — простой товар, дешевый работник знающий только то, что прилежный физический труд до скончания века будет приносить ему скудное, но все-таки какое-никакое пропитание и крышу над головой. Когда же его заводят в купальни, он действительно удивляется и чувствует заполняющее его чувство счастья. И все же в какой-то мере, он несколько насторожен, потому что так не бывает. И это действительно так. Слуги под надзором Изира принимаются проводить, как казалось парню, довольно привычные для них действия, абсолютно механически вымывая тело, больно шкрябая по распаренной коже жесткими мочалками. Словно бы хотели удалить темный загар с его тела вместе с грязью и несколькими миллиметрами кожи, не щадя даже изувеченные побоями участки. Из-за этого напряжение в теле спало, только когда ему приносят чистую одежду и еду. Бэкхён и не помнит, когда в последний раз нормально ел и мылся — хотя последнее больше напоминало пытку, — поэтому уплетает лакомства, никого и ничего не стесняясь и скорее инстинктивно посматривая на реакцию равнодушно стоящего в стороне Изира, который терпеливо дожидается конца трапезы и показывает Бёну его покои. Последними словами Изира за день становится фраза о том, что Бэкхён здесь не для физического труда, потому покои находятся отдельно от другой прислуги. На логичный вопрос Бэка об истинности его нахождения в этой усадьбе никто так и не отвечает, с чем ему приходится мимо воли мириться. День, да и вся жизнь, выдаются для парня довольно утомительными. То, как долго он плелся позади каравана под палящим солнцем, и его предыдущая унизительная жизнь в рабстве как-то разом наваливаются на парня. Он думает о том, что никогда не был свободен от прислуживания кому-то; о том, что после того, как его хозяин скончался и его продали северянам, жизнь окончательно скатилась в никуда, ниже дна. Наверное, поэтому он свыкается со своим уделом становления прислугой быстрее, чем мог ожидать еще с утра, но он никогда не чувствовал себя настолько сытым и довольным от возможности поспать на мягкой чистой постели. Практически наравне с этой усталостью саднило кожу и слегка жгло уставшие глаза, но зажженные Изиром двадцать минут назад ароматные палочки убаюкивали не хуже прекрасных женских голосов из гарема, которые он улавливает краем уха. Это была приятная нега. Проходит чуть больше недели, и Бэкхён почти привыкает к жизни в этом месте, которое больше напоминает ему рай или оазис, повстречавшийся их каравану в пустыне лишь однажды. Ему не нужно ничего делать – Изир не дает никаких распоряжений, поэтому зачастую Бэкхён скитается по комнатам и проводит большую часть времени в саду. Его кожа, казалось, всего лишь за неделю стала достаточно светлой и мягкой, волосы больше никогда не были грязными и жесткими, а тело потихоньку набирало недостающий вес и избавлялось от ран. Хорошо этому способствовуют травяные настои и лечебные мази, которые приносит в купальни низкорослый мужчина, как и сегодня. Только почему-то в этот раз вода кажется ему более ароматной, а слуги входят вместе с Изиром слишком неожиданно. Сегодня хамула, к которой принадлежит его хозяин, отмечает какой-то праздник. Глупый и несообразительный Бён вовсе не разбирается в местных традициях. Но резко против, когда слуги принимаются выполнять приказы Изира и тщательно очищать кожу Бёна. Парня практически мгновенно начинает терзать чувство дежавю, однако помощники Изира крепко удерживают его, не позволяя и шелохнуться. Бэк сопротивляется и когда раскрасневшееся тело старательно выбривают, потому что искренне не понимает зачем это необходимо, пораженно замирая, только когда ему отвечают — для танца. Больше пояснений не дают, а внутренний голос упорно молчит, подкидывая сухие предположения не вызывающие недоверия. Парень понимает всё, только когда чувствует, как что-то прохладное входит туда, где ему явно не место. Изир отмахивается только тем, что «махвия» должен быть сегодня чист как внутри, так и снаружи. Бэкхёну это не нравится, абсолютно точно, хотя бы потому, что он не до конца понимает значение всех слов мужчины, но спокойно просит убрать руки, чтобы пойти в уборную самому. Когда его намывают второй раз, добавляя различные пестро пахнущие, достаточно приятные настои в воду, ему внезапно становится страшно. Прежде он не думал, что что-то может его напугать после всего, что произошло с ним за пределами этого дома, в его фактически прошлой жизни, но бережные касания к его коже и все эти процедуры в целом дико настораживают. Он не против танцев, веселья или чего-то подобного, да и слуга должен повиноваться. Он прекрасно понимает это, так как даже не знает, был ли когда-нибудь свободным, но так или иначе то, как слуги чуть ли не вылизывали его – было действительно пугающим. — Вот это вы меня сделать не заставите! Хватит, я не железный! — окончательно Бэкхён прозревает, когда ему приносят новую одежду. Шелковую, полупрозрачную и… словно бы женскую. По крайней мере, Бён считает ее таковой. На такой аргумент Изир отвечает слишком спокойно, словно бы давно ожидает этих слов: — Сегодня к тебе придет Господин, чтобы посмотреть на твой танец. Ты должен выглядеть соответствующе. Помощники Изира, покорно склоняют головы, и никто не смеет ничего возразить, а низкорослый мужчина в темных плотных одеждах лишь легко улыбается. Наверное, во всей этой ситуации парня накаляет даже не факт того, что ночью к нему придет тот мужчина, чтобы посмотреть на его танец, а улыбка Изира, заставляющая нервно сглатывать. — В противном случае — ты будешь не нужен. Тебя забьют палками до смерти за неповиновение и вывезут из усадьбы как мусор. Бён Бэкхён действительно очень медленно осознает то, что здесь это всё привычно, нормально, законно. Здесь всё, что он видит, слышит, чувствует – традиции и правила, которые не нарушит одна маленькая жизнь. Никто не будет переживать, никто не вспомнит о нем, когда его мертвое тело, завернутое в ткань, покинет этот дом на рассвете. Бэкхён должен окончательно привыкнуть, что он всю свою жизнь должен быть прислугой. В конце концов, он просто хочет жить, даже если у него нет никакой цели и светлого будущего. Наверное, потому Бён склоняет голову, больше не сопротивляясь никаким действиям слуг и покорно обучаясь нескольким основным движениям бедрами у темноволосой девушки, пришедшей по первому же зову из гарема.

____

Легкие покачивания бедер и плавные движения рук темноволосых девушек сплетаются в причудливый танец тел. Веселая музыка с пленительным ритмом вызывает улыбку, красное терпкое вино касается губ, а дым, отдающий приятно пахнущими травами, пробирается в тело Пака с вибрацией движущейся воды в кальяне. Смех разносится по залу с легкими переговорами, в душное помещение с трудом пробирается свежий прохладный воздух, благодаря создаваемому временами сквозняку. Когда изо рта Чанёля в очередной раз вырывается струя дыма, медленно развивающаяся в воздухе, музыка резко стихает. Танцовщицы, кружащиеся до этого в ритме заводной мелодии, быстро покидают помещение, и Чанёль только сейчас замечает фигуру в темной полупрозрачной ткани. Незнакомый силуэт скрыт с головы до пят, и мужчине еле удается разглядеть плавные линии тела и едва заметные, но наверняка красивые округлые бедра под яркой юбкой. Шум и гам стали практически неслышны, отдаляясь все больше, а затем и вовсе стихая, потому как танцовщицы уводят последних гостей из зала и прикрывают парадную дверь. Чанёль остается один на один с незнакомцем. Мелодия флейты проникает в сознание Пака так же медленно и плавно, как изящная рука выглядывает из ткани, робко и нежно описывая в воздухе незамысловатые фигуры, сопровождая их еле заметными покачиваниями бедер. Вовсе не как у тех девушек, что танцевали, часто двигая грудью и выставляя напоказ плавные изгибы ног. Ткань накидки расправляется на всю длину и словно бы становится еще прозрачнее, из-за чего Чанёль может лучше разглядеть сквозь нее фигуру юноши стоящего перед ним. В свободных штанах становится тесно, когда он понимает, что это его недавняя покупка. Тот самый парень за пятнадцать динар, стоя к нему спиной, медленно двигал бедрами из стороны в сторону в приглушенном свете масляных ламп. Но еще мгновение и музыка, исходящая за ширмой в дальнем углу, резко изменяется, и парень поворачивается лицом к своему господину. Часть лица скрывает платок, на груди красуются массивные подвески, а на бедрах монисты, которые звенят при каждом резком движении бедрами в ритм внезапно вклинившимся барабанам. Накидка перемещается вперед, создавая мнимую защиту и вовсе не скрывая движения пластичного тела. Бэкхён поднимает руки чуть выше и прикрывает глаза. Его пальцы отпускают ткань, заставляя ее слететь вниз, в то время как руки взбираются все выше, описывая над головой парня невообразимые для взгляда Чанёля жесты тела. Прекраснее, чем у любой девушки, что танцевала для него ранее. На этом Бэкхён не останавливается — он не может, запрещено. Выставляя ногу вперед и открывая на обозрение проглядывающие косточки лодыжек, он наконец-то поднимает взгляд, безошибочно ловя бездонные, давно уже потерявшиеся в движениях сладкого тела, глаза. Парень смотрит на него густо подведенными искушающими глазами. От этого Чанёль хочет завыть в голос, но только сильнее сжимает трубку кальяна и неотрывно смотрит пожирающим взглядом на Бэкхёна, кружащегося в быстром ритме музыки. Он двигается в такт, кружится вновь и вновь и прогибается, выставляя напоказ соблазнительные линии ног, открывающиеся сквозь разрезы в темно-бордовой юбке. Его каштановые вьющиеся волосы неровными прядями то и дело ниспадают на лоб и норовят попасть в глаза, но парень, не обращая внимания, танцует и, как и учили, гипнотизирует взглядом ярких карих глаз, в которых временами сверкают огни тех самых масляных ламп. Он облизывает губы и, все еще двигаясь, медленно подходит ближе к Чанёлю, заставляя того нервно ерзать на месте в нетерпении. Бэкхён подходит совсем близко, отчего-то непроизвольно втягивает живот и, чуть ведя плечами, протягивает к Паку руку. Он не ожидает, что господин сожмет кончики изящных пальцев и поцелует их влажными губами, заставляя кожу принять его теплое дыхание, а спину покрыться мурашками. Бэкхён пугается. Когда он видит такой хищный взгляд Пака, ему действительно становится страшно. Он никогда ранее не думал, что кто-то может на него так смотреть. Непроизвольно парень сглатывает, прекращая двигаться и замечая возбуждение мужчины. Пытается быстро выдернуть руку, чтобы позорно сбежать или хотя бы отдалиться, но темноволосый хватает его за запястье и тянет на себя, заставляя Бэкхёна немного неуклюже упасть прямо на него. Шифоновая ткань юбки разлетается в сторону, Бэкхён ловит дыхание Чанёля, смешанное с алкоголем и табаком, запах которого был в каждом уголке комнаты. Неудобная поза и рука Чанёля на его талии заставляют парня непроизвольно упереться ладонями в грудь мужчины и слегка прогнуться в спине, как во время своего танца, провоцируя того усилить хватку. Мужчина смотрит в испуганные, но красивые глаза, а после срывает бордовый полупрозрачный платок с лица, наслаждаясь видом аккуратных приоткрытых губ парня. Каштановые волосы чуть вьющимися локонами все-таки спадают на лоб парня, попадая в глаза. Завораживающе красивый. Пак проводит по мягким волосам Бёна, но тот дергается, издавая стон боли из-за затекшей поясницы. Тело Пака реагирует на это по-своему, заставляя член наливаться кровью, пачкая естественной смазкой легкие брюки и сгоняя возбуждение вниз живота, завязывая его в еще не совсем тугой, но дразнящий приятными ощущениями, узел. — Отпустите, — произносит Бён, но попытки освободиться заканчиваются тем, что его опрокидывают на спину и придавливают своим телом. Он непроизвольно сгибает левую ногу в колене, и Пак пользуется этим, оглаживая мягкую гладкую кожу, выглянувшую из темной ткани. Мужчина закидывает ее себе на поясницу, вдыхая сладкий запах тела и ароматических масел. Тех самых, которые добавляли в горячую воду купален для Бэкхёна. И парень вытягивается, прогибается как кот, в попытке увернуться. Но ему не удается освободиться, хотя Бэкхён считает, что он не слабый, вовсе нет. Он убеждает себя, что просто с его телом что-то не так: вот-вот и начинает казаться, что сил сопротивляться становится с каждой секундой всё меньше, ведь ему не нравятся эти, пусть и приятные, поглаживания его бедер. В какой-то момент ему кажется, что во всем виноват пряный аромат зажженных трав, которые Изир ставил перед сном, потому что парень снова чувствует их запах. И его догадка верна, но никто этого не сможет подтвердить. Он проклинает своего господина, но не хочет признавать, что его тело сдается без его разрешения, когда большие настойчивые руки проникают под ткань юбки, а Бэкхён подсознательно ждет этого, прикусывая изнутри губы. Ладони путаются в приятной на ощупь ткани, но упорно движутся к своей цели, в конце концов, достигая ее. Бэкхён непроизвольно стонет, пальцами цепляется до боли в костяшках в сильные плечи господина и пытается оттолкнуть, но тот самый запах травяных палочек проникает в легкие — будоражит и заставляет тело покрываться дрожью, словно от холода, а в легких образовывать с каждым дыханием странный вакуум. Желание ощутить случайные соприкосновения тел лишь растет. — Я не хочу, нет! — жалобно тянет он, все-таки приоткрывая рот, когда рука Чанёля движется по его члену, заставляя возбуждение нарастать. Шатен рефлекторно старается отодвинуться, откидывая голову как можно сильнее назад, но этим только открывает доступ к шее, которым пользуются почти мгновенно. Пак припадает горячими губами к коже, оставляя свои метки, отдающиеся шипением из губ Бэкхёна и более настойчивыми хаотичными ударами по груди и плечам. Музыки уже давно не слышно, а самому шатену больно, но в какой-то мере приятно, когда Чанёль хватает его за запястья и заводит руки за голову. Пак удерживает их одной рукой, а второй — старается разорвать кажущуюся такой легкой на первый взгляд ткань юбки Бэкхёна. Этим он заставляет парня лишь сильнее извиваться, скидывая подушки на пол и упираясь ногами в диванчик, прогибаться до хруста и чувствовать горячую кожу над ним, которая кажется намного горячее его собственной. — Я купил тебя, — говорит Чанёль, когда ему все-таки удается разделаться с навязчивым элементом одежды. — Теперь — ты моя вещь, мой наложник, — говорит он, когда Бэкхён перестает ощущать кожей свою единственную защиту, видимую преграду между ним и господином. Он больше не хочет никому принадлежать, даже такому властному и подчиняющему себе человеку. Он думает только о том, что его неспособность сопротивления — всего лишь мимолетное действие тлеющих трав, подсунутого Изиром афродизиака. Поэтому когда Пак отпускает его руки, чтобы освободить себя от одежды, Бэкхён брыкается и пытается сбежать ползком по полу. Но мужчина успевает его схватить за волосы и дернуть на себя, заставив Бэка вскрикнуть от боли и упасть на спину, больно ударяясь лопатками о пол. Чанёль хватает его за горло и удерживает, с силой надавливая и заставляя парня задыхаться. Больно, колюще, смертельно. — Делай то, что тебе велено, — шипит Пак, видя, как в уголках глаз собираются соленые слезы боли и ненависти, как краснеет от нехватки кислорода миловидное, теперь уже будто хрустальное, лицо. — Если не хочешь сдохнуть как подзаборный щенок, то выполняй всё смиренно. Ослабить хватку руки Бёну так и не удалось, поэтому стоило только Паку его отпустить, как парень тут же закашлялся. И пока Бэк приходил в себя, Чанёль успел освободиться от одежды и снова грубо схватить парня за волосы, чтобы без слов потащить в другую комнату. Оставляя настежь открытой дверь, он вволакивает парня за собой, пока тот цепляется за его руку и говорит о том, что ему больно. Господину плевать, потому что этот мальчишка, танцуя, двигался настолько соблазнительно и настолько же сильно сопротивляется, что хочется взять его прямо здесь и сейчас. Бэкхён еле успевает заметить, что в комнате неимоверно большая кровать с балдахином и красной полупрозрачной тканью, красивый ковер и дорогая мебель, потому что, распахнув ткань, его грубо толкают прямиком на кровать. Ему кажется, что на его голове не осталось волос, кожа немеет, и он хватается за нее, словно бы это лишит ее ощущения паковских рук. Ему действительно страшно вот так лежать голым на постели, видя перед собой такого же голого и возбужденного Пака, член которого больше его собственного, слегка покачивается уже практически готовый к действиям. Он знает, что ему не понравится то, что будет с ним потом, ведь теперь он понимает, для чего он должен был стать «чистым изнутри и снаружи», и недалекая перспектива его не радует. Бэкхён отползает к противоположному краю кровати, комкает под собой постельное, а Пак только ухмыляется и, упираясь коленом в кровать, подтягивает его за щиколотку к себе. Бён пытается удержаться на месте, дергает ногами и хватает руками маленькие подушки, словно это может его спасти. Он цепляется длинными пальцами за покрывало, но то попросту выскальзывает из его ненадежной хватки, а брошенные парнем в отчаянии подушки вовсе не останавливают мужчину, хотя и попадают в цель. — Это выглядит забавно, — хохочет Чанёль, хватает перепуганного парня за те самые подвески и заставляет, упершись руками в постель, приподняться, чтобы в следующую секунду ударить его наотмашь по лицу. Слыша вскрик и чувствуя, как горит его рука и краснеет щека парня, Чанёль замечает его злой взгляд, но больше парень не дергается. Он словно каменеет, сидя на постели и полностью осознавая свою незавидную участь хозяйской подстилки, которой не положено сопротивляться. Но Чанёлю кажется, что парень, лежащий перед ним, не до конца понимает, что он должен делать, потому темноволосый мужчина полностью залезает на кровать и располагается между ног парня, нависая над ним грозной скалой, отчего тот под давлением перемещает свой вес на локти. Пак хватает его за скулу и практически хрипит: — Сегодня тебе лучше слушаться, иначе будет хуже, — Чанёль кусает шатена за подбородок, спускается языком ниже, заставляя одновременно с этим полностью лечь на постель. Он совсем легонько задевает языком украшения, чувствуя металлические элементы и находя розовый сосок, обводит его самым кончиком, оставляя на нем горячее дыхание и сжимая руку на шее. Страшно даже дышать, но…. Бэкхён реагирует на эти манипуляции, втягивает воздух через нос совершенно непроизвольно, а пережатое рукой горло дрожит от вибраций движущегося кадыка, потому что вторая рука уже надавливает на колено парня, отводя левую ногу в сторону. Бён пытается избавиться от дискомфорта и поджимает вторую самостоятельно, одновременно с этим слегка прогибаясь в пояснице и практически беззвучно скрипя зубами, когда Чан снова рвется в бой и обхватывает большой ладонью его член. Он двигает ею, доставляя приятные и такие неправильные для Бэкхёна ощущения, что тому хочется заскулить, и он не сдерживается, только когда его тело пронизывает внезапная боль. Чанёль с силой прикусывает сосок парня, оставляя вокруг него глубокие следы от зубов, которые потом превратятся в ранки и будут достаточно долго заживать. Только вот Пак Чанёль не против, ведь позже он продолжит делать новые метки, оставлять свое присутствие не только на теле этого парня, но и внутри – в его воспоминаниях и чувствах. Удовольствие уже сливается в единое целое с болью, а улыбка господствующего — со страхом порабощенного до сих пор оставшемся в его напряженной спине и во взгляде. Бэкхён не хочет прикасаться к Паку. Он покорно держит руки за головой, сам не зная, почему и продолжает комкать покрывало, чувствуя тянущую боль, а Чанёль внезапно убирает руку с его горла и перемещается губами ниже. Прокладывая влажную дорожку из поцелуев, останавливается где-то внизу живота, чтобы прикусить совсем маленький кусочек кожи. Но после той боли, все еще фантомом кружащейся вокруг парня, эта – словно бы смешивается с уверенной рукой Пака, двигающейся достаточно медленно, мучительно, останавливаясь и поглаживая сжимающиеся в такие редкие моменты яички парня. — Прекратите, пожалуйста… — сипит Бён, но сам уже давно понимает, что это не поможет. Парню стыдно признаться, что тело берет свое, и ему хочется, чтобы это продолжалось как можно дольше. — У тебя есть два варианта. Ты слушаешься меня, и получаешь свою долю удовольствия, если я захочу, — продолжая водить рукой по члену и замечая, как плоть твердеет с каждым движением, он чувствует, как Бэкхён совершенно непроизвольно подается бедрами вперед. — Или я получу свое, а ты — умрешь. Бэкхён мычит что-то нечленораздельное, а Чанёль решает, что может расценивать эти звуки как угодно, ведь итог один – Бэкхён будет принадлежать ему и отработает свои пятнадцать динар на сотню. Чанёль силой переворачивает Бэкхёна на живот, подкладывает под бедра подушки и удерживает его за поясницу на месте, потому что тот все равно сопротивляется. Но Чанёлю надоедает возиться с ним раньше, чем Бэк выдохнется и мужчина бьет его ладонью по ягодице, словно бы припечатывая парня на место. Этим он на какое-то время действительно утихомиривает Бэкхёна, оставляя его с выпяченной задницей. Чанёль видит, как тот прячет лицо в изгибе локтя, а другой ладонью упирается в кровать. Пак хмыкает, но ничего не говорит, какое-то время любуется Бэкхёном с раздвинутыми в стороны ногами, его проглядывающим через кожу позвоночником, острыми лопатками, вспотевшим затылком, несколькими розоватыми шрамами и красной отметиной на правой ягодице. Господин не сдерживается и целует покрасневшее место, заставляя Бёна вздрогнуть от касания, потому что там все еще горит, но теперь он молчит, терпит, чувствует, как постепенно возбуждение спускается к нулю, а в теле бушует ненависть и совсем немного непонятной обиды. — Ты все равно принадлежишь мне. Чанёль подхватывает с небольшой тумбы пиалу с ароматическим маслом и, смочив пальцы, немного капает на копчик Бэкхёна, наблюдая, как под силой притяжения масло тоненькой дорожкой стекает вниз. Бэкхён дрожит от прохладного масла и Чанёль чувствует это, когда проскальзывает в узкий проход сразу двумя пальцами. Бэкхён глухо вскрикивает — когда его подготавливали, больно не было, а теперь ощущения дискомфорта и внезапной, пусть и вполне терпимой, тянущей боли окутывают его тело. А Чанёлю нравится, насколько глупый мальчишка тугой и насколько сильно он зажимается, потому темноволосый вытаскивает пальцы и за бедра встряхивает парня. — Расслабься, — приказывает Чанёль. — Не могу, не хочу, — скулит Бэкхён, чуть ли не плача. — Нет. — Это не просьба, если ты не услышал, — шипит Пак, — я не хочу пачкаться кровью. Пак не собирался учить Бёна как надо, однажды сам поймет. Да и Чанёль не настолько идиот, чтобы просто тыкаться членом в анус парня, когда тот зажимается, потому что есть несколько других способов. Чанёль возвращает внимание к чувствительному проходу, проникает пальцами не так глубоко, поглаживает одновременно бедра и чувствует, как внутри постепенно зажигается еще больший огонь, потому что раскрасневшаяся дырочка принимает его пальцы все охотнее. Бэкхён выпячивает задницу, чуть двигая ею, потому что чувствует и пытается поймать эти ощущения, пытается распробовать их, хотя сам понимает, что секундой ранее протестовал. Раздражает. Его тело — комок противоречий, он не хочет, чтобы к нему прикасались, не хочет чувствовать это унижение, но может ли что-то унизить его еще больше? Больше, чем всё, что он переживал в своей жизни? Его избивали не единожды, лишали еды и воды, втаптывали в грязь, наступая на руки и голову, опуская в дерьмо еще ниже. Но унижение, которое он получает сейчас, – худшее из всех, потому что он не может сдерживать порывы своего тела. А Чанёль словно бы издевается, наклоняется и целует его зарубцевавшиеся на спине шрамы, которые не позволено иметь девушкам из гарема, но ему единственному — можно, потому что так хочет господин. Темноволосый мужчина размазывает остатки масла по своему члену и скидывает пиалу на пол, снова разворачивает Бэкхёна к себе лицом и, согнув одну ногу в колене, приставляет головку к входу. Оглаживает ею разработанную дырочку, заглядывает в глаза Бэкхёна с размазанным по бокам макияжем. — Смотри на меня, хотя бы сейчас, — произносит Чанёль и замирает, когда слышит первое тихое и такое интимное: — Да, господин. Чанёль закусывает губу, понимая, что Бэкхён просто сдался, принимая свою участь, чувствуя, что Пак вот-вот войдет в его тело, опуская его еще ниже, окрашивая его вечной меткой принадлежности. Чан сглатывает, но не собирается останавливаться. Он медленно входит в тело Бёна, миллиметр за миллиметром. Входит в него не до конца, насколько хватает терпения, заставляя парня сжимать длинными пальцами покрывало чуть ли не до скрипа ткани и ощущая напряжение, скопившееся под коленями в дрожании, передаваемое его рукам. Чанёль еще не до конца внутри, но ему тесно, неудобно, туго… Невероятно. Он хватается правой рукой за бедро и, выйдя, пробует еще раз. Заставляя Бёна вскрикнуть от внезапного чувства заполненности, когда удается чуть резче войти полностью. Больно стало по-настоящему, в уголках глаз скопились слезы и он зажмурился, чувствуя, как одна из них вырывается, стекая вниз к волосам. Чанёль начинает двигаться не спеша, глубоко, глядя на зажмуренное лицо Бёна и видя влажную дорожку от соленой слезы. Он прикасается к ней губами, скорее мазнув по коже, чем оставив на ней поцелуй. Толчки заставляют тело Бэкхёна скользить по постели, и удерживаться на месте становится всё сложнее. — Держись за меня, — произносит Чанёль, а Бэкхён лишь отворачивается от него. — Я сказал держаться. Произносит мужчина, останавливаясь и выйдя из парня, подтягивает того ближе к себе, снова подкладывает подушку под бедра, незначительно меняя этим угол. Упираясь руками в постель, он нависает над Бэкхёном. Растрепанным, раскрасневшимся, влажным. Чанёль смотрит на профиль парня лишь мгновение перед тем, как схватить за скулу и развернуть к себе, заглядывая в темные глаза, пытающиеся отыскать что-то в его собственных. Еще одна тяжелая секунда и он наклоняется к его губам, переводит взгляд с них на глаза Бэкхёна и обратно. Дыхание Чанёля Бэкхён ощущает так же четко, как и его член внутри. А после, все еще не привыкнув к горячим пальцам, держащим его лицо, он чувствует, как его губ касаются те самые красивые губы, которые он отметил при первой встрече еще неделю назад. Бэкхён приоткрывает рот только когда Чанёль снова входит, выбивая из него легкий полустон-полувыдох. И пользуясь этой мимолетной уловкой, будто бы шансом поймать Бёна, проникает языком внутрь. Изучает, дразнит и прикусывает губы парня, отрываясь от них с неохотой, потому что Бэкхён цепляется за его плечи и отвечает ему на поцелуй. Откликается на его дразнящие недопоцелуи, покусывания, движения кончика языка по пересыхающим губам. Чанёль усмехается затуманенному взгляду парня, прикусывает кожу на шее и входит резче, настойчивее. В какой-то момент Бэкхёна выгибает дугой и Чанёль слышит первый стон, громко режущий своей сладкой мелодией его тело на куски. Влажные тела соприкасаются, вызывая нагревающее воздух трение. Бэкхён практически чувствует, как саднит всё тело, а там, внизу, скапливается тугой ком возбуждения, когда член Чанёля входит в него все быстрее, заставляя подаваться навстречу, ловить его ритм, потому что становится всё тяжелее дышать. Бэкхён готов стонать от того, как сильно его ягодицы немеют, как ритмичные шлепки, провоцируемые ударами бедер друг о друга, застревают в его ушах. Он стонет громче, когда Чанёль, перевернув его на живот и поставив на колени, входит в него уже невероятно твердым членом, выбивая дух и всякое желание сопротивления, о котором парень просто напросто позабыл. Намного выше желание получить больше ласки от губ, целующих его загривок и прячущих в коротких волосах шатена басистые стоны, и от рук, удерживающих его бедра и помогающих ему двигаться. Чанёль стонет хрипло, запрокидывает голову и практически на всю комнату рычит, когда Бэкхён сжимает его внутри. Мстит за то, что рука Чанёля впилась в его волосы тогда, также как и сейчас; за то, что она тянет их, заставляя шатена запрокидывать голову и подыхать от невозможности сглотнуть. Бэкхён чувствует, как еще чуть-чуть и действительно захлебнется своей слюной, как еще чуть-чуть и тело, немеющее и отдающее болью во всех конечностях, лопнет от напряжения. Чанёль вколачивается в тело Бёна, не щадя ни себя, ни его. Входит в него грубо, резко. Несколько раз ударяет по ягодице, заставляя Бэкхёна прогибаться и наклоняться, наконец-то давая шатену возможность сглотнуть и, облизнув уголки губ, оставить на постели капельки слюны. Его собственный член периодически трется о ткань, заставляя парня взвывать, но упорно держать руки на виду, потому что за одну из попыток получает от господина увесистый шлепок по раскрасневшимся половинкам. Горит. Все тело горит огнем, когда Чанёль кусает его за изгиб плеча и изливается в него, полностью заполняя. Кожа прокушена практически до крови и Бэкхён чувствует, как жжет глаза, а место укуса практически воспламеняется. Чанёль выходит из него, резко переворачивая парня. Он видит перед собой обычного неудовлетворенного парня, дико возбужденного и абсолютно мокрого, такого же, как и он. Они оба тяжело дышат, и кажется, что в комнате совсем мало кислорода. Подвески на шее Бэкхёна кое-где оставили отпечатки и дико давят на шею, заставляя кожу чесаться. Но Чанёлю кажется мало даже того, что он получил разрядку. Мужчина притягивает парня за украшения, силой заставляя его сесть. В его глазах Пак мог прочитать что угодно, столько эмоций в них было. В его темных зрачках он даже мог различить желание покончить с этими связывающими его тело узлами возбуждения намного больше, нежели ненависти. — Прикоснись к себе, — очередной приказ, и Бэкхён, закусывая нижнюю губу, тянет свои вспотевшие ладони к члену. Обхватывает его под настойчивым взглядом и вздыхает, чувствуя холодные кончики пальцев на горячей плоти. Чанель все еще удерживает его за украшения и Бэкхён, чувствуя их натяжение, молится, чтобы они не порвались, иначе он не сможет сидеть: сейчас он попросту не в состоянии владеть своим телом. Их застежки давят на шею, а сперма, кажется, сочится из его разработанного ануса, или ему это только кажется, — но всё это причиняет дикий дискомфорт, как и взгляд Чанёля. Жадный, нетерпеливый. Бэкхён выполняет приказ, заключая про себя, что попал в руки настоящего извращенца, который вовсе не ставит своей главной целью унижение. Бён вовсе не замечает, в какой момент Чанёль снова начинает его целовать. Он нежно, не спеша, ласкает его губы и прикусывает практически невесомо, не закрывая глаза, пока рука ложится поверх бэкхёновой, помогая, доводя парня до грани в своем собственном ритме. Бэкхён заляпывает спермой их руки и обессилено повисает на плече Чанёля, разрывая поцелуй. Он не чувствует тело, не чувствует своей гордости и человеческого начала. Словно он внезапно от начала до конца стал купленной на рынке вещью, красивой и удобной. И, кажется, эта вещь сломалась, засыпая на теплых руках того, кто ее купил.