Пряное солнце

Улицы Мадины как всегда переполнены. Люди цепляются за его потрепанный и грязный ихрам взглядом, но Бэкхён лишь перехватывает внимание испуганными глазами и сильнее натягивает ткань на лицо, чтобы скрыть себя не только от чужих глаз, но и от его господина — Пак Чанёля. Это уже не впервые, так было и прежде. Он всегда его находил, гнался за ним со своими ищейками, считал собственностью и принимал только полное подчинение. Бэкхён давно считает его личным кошмарным сном, разливающимся по телу приторной болью и хранящим настоящую горечь поражения глубоко внутри Бэкхёна – парень действительно был собственностью, сродни купленному на рынке верблюду только с довольно хорошим содержанием. Наверное, потому Чанёль сейчас бы поправил его. Он любил называть Бёна молодой норовистой лошадью. — Объезжал меня, как мог. Бэкхён чихнул будто бы в подтверждение своих слов. Он почесал кончик носа отросшими ногтями и подумал о том, что необходимо искать укромное место, в котором он мог бы переждать эту ночь, ведь ночью даже в городе было слишком холодно. Не холоднее, чем в пустыне, но достаточно для того, чтобы слегка простудиться, потому что под плотной накидкой в пол лишь легкая белая шелковая рубашка и недостаточно плотные бордовые штаны. Почему-то в этот раз из головы абсолютно вылетела мысль о теплых вещах. В ту ночь после того, как Чанёль уснул, крепко прижимая его к своей горячей груди, Бэкхён боялся, что его попытка провалится и в этот раз. Но Пак очень кстати разжал руки, бурча что-то про себя и откидывая в сторону одну из небольших подушек, позволяя Бёну отодвинуться, чтобы еще через десять минут мягко соскользнуть с дорогих шелковых простыней, неприятно пристающих к светлой коже. Парень чуть было не запутался в балдахине, полупрозрачной красной тканью отделяющий кровать от комнаты. Он словно бы только ради приличия скрывал то, как хозяин этих роскошных покоев не менее роскошно закидывает ноги уже давно не сопротивляющегося парня на свои плечи. Бён ненавидел. Ненавидел эту постель и комнату с дорогим убранством во всем подчеркивающую высокий статус их владельца в хамуле, ненавидел и самого Чанёля, полностью владеющего им. Ненавидел и себя за безропотное повиновение его голосу. Бэкхён помнит, что только раз оглянулся на спящего Пака. Только раз он посмотрел на его полуобнаженное тело, цепляясь взглядом за подтянутый живот и ноги, выглядывающие из-под задравшихся белых шароваров. Парень быстро отвернулся, чтобы поспешить покинуть комнату, поджимая губы и раз за разом прокручивая в голове вид спокойного лица и больших ладоней, сжимающих теперь вместо парня мягкую подушку темно-красного оттенка. Он помнит, как наспех накинул что-то из паковской одежды, разбросанной по полу, схватил его неподходящую по размеру обувь и, практически неслышно ступая голыми ногами по полу, чуть ли не на цыпочках выбежал на балкон, воровато вглядываясь в ночную полутьму и замечая там одного из новых слуг Пака. Тот долго не решался предать хозяина, но за небольшую плату согласился помочь, подогнав в нужное время тележку с сеном. Бэкхёну было страшно спрыгивать с балкона, несмотря на третий этаж и достаточно сильное желание сбежать. Единственное, что его радовало — стог сена, который заставлял утихомиривать все сильнее колотящееся сердце. Парень скинул вниз обувь и та с грохотом упала на мощенную дорогу, темноволосый оглянулся на покои. Чанёль даже не шелохнулся, хотя обычно спит достаточно чутко, потому, подавив в себе усмешку и зажмурившись, Бэк спрыгнул вниз. Сухое сено пахло солнцем. Приятный насыщенный запах щекотал нос, а отвыкшая ухоженная кожа моментально среагировала. Тело чесалось, хотя ему все равно нравился этот запах. Запах свободы. Слуга кинул ему обувь, и телега тронулась. Почти мгновенно стук копыт старой лошади прочно засел в уши парня, попутно проникая в темные переулки и разрывая в них спокойную, практически предрассветную тишину. Бэкхён спрыгнул по ощущениям минут через десять, так чтобы слуга не знал, но предусмотрительно оставил деньги в примятом сене – тот абсолютно точно, поворчав, найдет небольшой мешочек. С тех пор прошло несколько недель. Знал бы Бэкхён тогда, что ему удастся скрываться так долго, не то, чтобы он этого не хотел, но… тогда бы стащил у Пака больше денег. Однако все вышло иначе и с какой-то стороны – хотя это и неправильно – Бэкхён чувствовал себя разочаровано. Он не знал, отчего было разочарование: оттого, что денег не хватало, и теперь он голодал, или оттого, что за эти две недели он так и не встретил Чанёля, хотя мимо рынка часто проходили роскошные паланкины похожие на паковские один в один. Может, Чанёль забыл о нем? Променял на другую игрушку? Это чувство и эти мысли Бён меньше всего хотел держать в своей голове, они ему не нравились. Он отгонял их, прикрывая глаза и резко дергая головой, словно в попытке выбросить подальше. Только те всё возвращались, навязчивым роем пчел вращаясь вокруг него. Может быть, это все потому, что он слегка, совсем чуть-чуть привык к Паку? Может быть оттого, что подсознательно он воспринимал всё это как игру, способ убедиться, что все еще нужен? Ведь по правде в каждый из таких побегов — Бэкхён ждал, когда Чанёль придет за ним. То ли психология человека такая, что он слишком быстро привыкает к обстоятельствам, то ли многое в своей жизни люди делают из-за привыкания. Ведь Бён уже больше года является его наложником. И он привык ненавидеть Чанёля, привык быть рядом, привык возвращаться к нему… Думая о жизни с Пак Чанёлем теперь, спустя две недели, Бэкхён не был уверен на сто процентов, что всё было так уж плохо. Его не били, кормили и предоставили вовсе не подходящую ему по статусу постель, а еще, кажется, его даже любили. Своеобразно, но зато отдаваясь без остатка. За последние четыре дня голода Бэкхён все больше думал о том, что его попытки сбежать на самом деле были какими-то выдуманными им самим. Настолько фальшивыми, словно он бежал на мираж ради забавы, не понимая, что настоящее рядом — оазис, которого он хотел больше всего, такой же недолговечный, иссыхающий, ведь Чанёль мог просто устать от его поведения. Бэкхён действительно задумался о своих желаниях и претензиях, которые возможно в действительности были довольно-таки спорными. Ему нравилось то, что происходило в постели Чанёля, пора было это признать. Давно пора было сказать самому себе, что он такой же как и все в этом городе. Ассимилировался, влился, словно всегда был своим. Парень поправил ихрам, сглатывая при виде сушеной хурмы и фиников. Есть хотелось неимоверно, а многолюдный рынок только провоцировал своими запахами из различных лавок, но он не мог вернуться в тот дом. Наверное, уже не теперь. Он не из тех, кто добровольно прибежит, как только почувствует себя в опасности. И плевать, что дом Чанёля что-то изменил внутри него, превратил в прекрасную махвию, размягчив его тело и характер. Глаза то и дело возвращаются к финикам. У него нет выбора — придется воровать. Он знает, что может попасться, но ведь раньше у него уже был подобный опыт, ведь большую часть своей жизни ему приходилось во многом полагаться только на себя. Он выжидает нужный момент, смотрит на товар, словно бы собирается что-то купить. И вот его рука тянется за съестным, а глаза с опаской осматривают всё вокруг. Только не успевает парень дотянуться до заветной цели, как его тонкое запястье перехватывают. Парень испуганно поднимает глаза, и видит перед собой торговца, хитро улыбающегося и тянущего руку Бёна на себя. — Думала украсть у меня, да, красотка? — чуть ли не кричит мужчина, доставая нож. И сейчас не время было говорить, что торговец перепутал пол и обращение, потому что кажется, Бэкхён сегодня вляпался в действительно крупные неприятности, ведь существует негласный закон: пойманный на воровстве — лишается конечности, которой ворует. Так страшно Бэкхёну уже давно не было. Так страшно, что хотелось броситься на торговца с кулаками, чтобы иметь хоть какой-то шанс на побег. Но этого не потребовалось: позади кто-то до боли знакомым голосом, практически рядом с Бэкхёном произнес: — Я покупаю эту руку, — торговец запротестовал, но Чанёль манипулировал людьми гораздо лучше. — И всё это тело тоже. Перед взглядом Бэкхёна всплывает низкорослый мужчина с мешочком в руках, а Бэкхёну остается только догадываться, что это Изир, потому что ему стыдно посмотреть в глаза своим спасителям. Всё, что он делает — вырывает руку из лап торговца, который, получив свое, тут же теряет к ним интерес. — Вот так, Бэкхён, — произносит Чанёль, не удивляясь ни потрепанному ихраму, ни грязной одежде Бёна. — Я ждал, что ты вернешься, но ты не приходил, — начинает Чанёль, словно между ними нет никаких различий в статусе, а поджатые губы Бэкхёна вовсе не пытаются сдержать горький ком в горле. — И тогда я решил дать тебе время, но вместо этого ты решил отдать руку, принадлежащую мне, какому-то уличному торговцу. — Простите, — произносит Бён, не добавляя глупых обращений и не возмущаясь собственническим поведением Пака. Он устал, он хочет поесть, искупаться и уснуть на руках Пака, пусть и зажимающих его тело в тиски, зато он сам — теплый. Не то, что переулки, в которых ему приходилось ночевать последние две недели. Не то, что ухмыляющиеся ему грязными улыбками прохожие и бедняки, ищущие способы украсть больше и незаметнее. Ему не хватало опеки Пака, его снисхождения. Самой обычной близости его тела, в этот раз Бэкхён убедился в этом окончательно. — Глупый наложник, — хохочет Пак, словно предчувствуя, что теперь все наладится и Бэк, по крайней мере, не будет больше сбегать, потому что брюнет сам давно попал в плен очарования этого парня. Он по собственному желанию уже достаточно давно перестал ходить к девушкам из гарема, отдавая все свои ночи только Бэкхёну. Чанёль знал о том, как провел эти две недели парень. Его ищейки не могли не найти Бэка на следующий же день, но Пак ждал, что шатен вернется сам. И, возможно, лишившись руки, парень одумался бы, сдался, понял бы всё, что до этого таилось в нем только в моменты близости и единения двух тел. Но мужчина не желал видеть боль этого, пленившего его в одну из ночей, глупого паренька. Его собственного солнца, освещающего небосвод, с запахом самых прекрасных специй, заставляющих желать его вновь и вновь. — Пойдем, — звучит довольно спокойно, из-за чего Бэкхён насторожился. Это может значить две вещи: либо его не будут наказывать, либо господин слишком зол, чтобы выместить злость на глазах у толпы. И Бэкхён не знал, что из этого является странным, а что пугающим. Ему одинаково не нравилось поведение Чанёля с любым из вариантов его настроения, однако тот наверняка не был намерен что-либо объяснить. Бэк же после произошедшего минутой ранее чувствовал, что не сможет спросить, даже если смелости внутри него и будет достаточно. Он оглядывается на Изира в поиске ответа, но тот, склонив голову в поклоне, молчит. И Бёну не остается ничего другого, как пойти следом за Паком, опустив голову и глядя под ноги. Попеременно парень пинал ногами маленькие камешки, чтобы отвлечься, только это не помогло абсолютно ничем. Странное чувство вины заполнило грудь, подступая к горлу и не желая его покидать. Это было его возвращение домой. Бэкхён и не заметил, как мысленно обозвал усадьбу Пака домом, но, вернувшись в знакомое сердцу место, Бён отправился в купальни и попросил Изира принести воды, ибо пить хотелось неимоверно. Слуги больше не натирали кожу Бёна. С тех пор, как он стал частью гарема Пака, после той самой ночи, — ночи их свадьбы, о которой Бён и не знал, — он все делает сам. Ему было неприятно, что кто-то прикасается к нему. От Чанёля он избавиться не мог, а вот от слуг — вполне. Когда Бён в очередной раз устроил переполох, Паку пришлось вмешаться. И Бэкхён был очень удивлен, когда тот разрешил делать всё, что он пожелает. Видимо, мужчину удовлетворило то, что Бён с какой-то стороны ограничивает доступ к себе. Бэк решил, что собственнические мотивы взыграли, не иначе. Возможно, так и было. После ванны Изир сообщил, что стол уже накрыли. Сказать, что шатен был рад? Лучше промолчать. Он наспех вытерся и надел чистую одежду. Простые белые штаны и свободную, не по размеру большую рубашку, потому что временами казалось, что еще чуть-чуть, и она сползет с одного плеча. Однако скрыть красиво очерченные ключицы ей все равно не удалось, даже если бы Бэкхён попытался. Потому парень лишь сильнее взлохматил влажные волосы и оставил рубашку в покое. Когда Бэкхёна купили в тот раз, его постоянно вели в нужные покои, будь то встреча с Чанёлем или же возвращение в его комнату. Сейчас же следуя за Изиром в сопровождении еще нескольких слуг, постоянно склоняющих головы, Бэкхён направлялся в западное крыло. Он прекрасно знал эту часть лишь благодаря тому, что в присутствии Изира или зачастую лишь с одним из евнухов ходил этой дорогой в покои Пака. Но сегодня они пришли к другой двери, отчего Бён непроизвольно напрягся. Слуги открыли перед Бёном двери и склонились в поклоне, ожидая, когда он войдет. Стоило только Бэкхёну шагнуть внутрь, приоткрыв занавес шелестящих подвешенных на тонких ниточках цветных шариков, как дверь закрылась. Бэкхён оглянулся на массивную преграду, но желания сбежать не возникло, потому что некуда. В этом доме не скрыться, да и это единственное место, где его ждут. Весь этот дом давно стал единственным местом, куда он мог вернуться. Внутри комната блистала сине-коричневыми красками. Сквозь приоткрытые двери на балкон врывался прохладный ветер, развевая легкую коричневую ткань штор. Блики от масляных ламп прыгали по потолку, освещая фигуру, стоящую перед распахнутыми ставнями. Чанёль не смотрел на Бэкхёна. Его взгляд казалось был устремлен в небо, где загорались первые звезды, а солнце все дальше прятало свои оранжево-красные лучи, остающиеся на небе лишь яркими разводами. На улице серело и пахло остывающим песком. Шатен стоял посреди комнаты, почти не дыша. Он был готов к тому, что Пак сейчас взорвется от ярости, изобьет и возьмет без спроса то, что и так полагается ему. Заберет тело, высосет его энергию, оставит глотать боль от немеющих ссадин и засосов. Только Бэкхён ошибался. Чанёль слегка поворачивает голову в его сторону, глубоко вздыхает и садится на небольшой диванчик, обитый синей тканью. С цветными подушками всё таких же синих и коричневых оттенков, что и все здесь. Бэк ежится от прохлады, но молчит, глотая слюну. Мужчина замечает это, ведь сложно не заметить чужой голодный взгляд. — Присаживайся, тебе нужно поесть, — тон спокойный, но Бэк знает, что это не просьба. Он присаживается рядом с господином на пол, на одну из мягких подушек. Его рука несмело тянется к мясу, но парень бросает еще один взгляд, чтобы убедиться. Своего рода проверка, потому что, наверное, это впервые, когда они едят вместе из-за того, что не положено. Так нельзя. Законами гарема, которым Изир пытался обучить Бёна (хотя тот фактически и не жил там) было запрещено есть вместе с господином. — Не понимаю, чего ты боишься, — Чанёль закидывает в рот виноградину, — еда не отравлена. — Спасибо, господин, — выдавливает он из себя и это становится последним, что сказал Бён прежде, чем начать сметать еду со стола со скоростью ветра. — Не спеши, подавишься, — только произнеся это, Пак смеется, из-за чего Бэкхён закашливается и, схватив бокал с вином, жадно выпивает его. В голове приятно шумит, колется, пульсирует. Несколько капель остается в уголках его губ, и Чанёль смотрит на них еще какое-то время до тех пор, пока шатен не вытирает их. Его длинные пальцы жирные от еды, на щеках кое-где остались крошки. Бэкхён прикасается к маленьким губам этими непростительно длинными пальцами, засовывая их в рот и избавляя от лишнего жира. Отчего-то для Чанёля это выглядело красивым, завораживающим, в то время как Бён даже не замечал этого. Пак Чанёль замечает всё. Практически всё. Мужчина, следивший пристальным взглядом за парнем и прислушивающийся к движению огня в лампах и колыханиям штор, не смог заметить лишь то, в какой момент он наклоняется к своему наложнику, отчего тот, кажется, сжимается и смотрит на Пака глазами побитой собаки, стоит только руке с кольцом коснуться его щеки. Бёну кажется, что она воспламеняется, и будь у него возможность посмотреть на себя со стороны, он бы наверняка увидел, как горит он сам. Большой палец Чанёля скользит по его щеке и губам, поглаживает, задерживаясь в уголках губ и на подбородке, когда парень приоткрывает губы, возможно с желанием что-то сказать. — Сегодня днем ты, кажется, очень хотел это съесть, — в губах Чанёля скрывается легкая улыбка, а рука протягивает почти переспелую хурму, похожую на яркое солнце. Бэкхён кивает и уже собирается протянуть руку, чтобы забрать фрукт, как останавливается и смотрит на Пака с немым вопросом. Что это за вопрос Чан не знает, да и не успевает ничего сообразить, как Бэкхён, чуть приподнимается на коленях, опираясь одной рукой на колено мужчины, а второй — придерживает руку с фруктом. Шатен, с чуть вьющимися волосами и подведенными сурьмой глазами, словно бы пытается заглянуть в душу, когда его аккуратные, слишком красивые губы касаются оранжевой кожуры плода. Он вроде бы случайно касается влажными губами пальцев господина, из-за чего тот сглатывает скопившуюся слюну и замирает, почти не дыша. Кожица хурмы лопается, и сладкий сок стекает по пальцам Чанёля и касается его собственных, но юркий язык бежит навстречу сладкой дорожке, преграждая ей путь. Бэкхён прикрывает глаза от сладости, а Чанёль сдерживается из последних сил, чтобы не сорваться, потому что тяжесть в плотных штанах и галопом скачущее сердце мешают здраво мыслить. — Бэкхён, я не о том просил, — тверже, чем следовало, но Бэкхёна это не пугает. Он ведет рукой выше по бедру мужчины, совершенно не чувствуя опасности, потому что: — А о чем же, господин? — звучит так, словно хищник и жертва меняются местами. Терпкость, вязкость, легкая горечь. Они остаются на языке желанием поделиться ими с человеком напротив. На подбородке скапливается сладость сока, а в глазах — Чанёль только сейчас замечает — озорные огоньки, которых он наверняка раньше не видел. Проворный язык скользит по губам, задерживаясь в уголках губ и только после исчезает. Челюсть почти незаметно двигается, пережевывая желеподобный кусочек. — Я думал, ты боишься меня. — Чанёль невольно отклоняется назад. — Ненавидишь. — Возможно, с сегодняшнего дня больше нет. Бэкхён придерживает Пака за плечи и взбирается на его колени, предусмотрительно убирая хурму на стол, чтобы не мешала, усаживается как можно ближе. Жмется к нему, накрывает одной рукой бугорок в штанах господина и чуть приподнимается на коленях с движениями руки и поглаживаниями сквозь ткань. Легкими и в то же время напористыми. — С тобой творится что-то странное, — Чанёль хватает Бёна за предплечья, встряхивая и заставляя остановиться. — Что ты творишь? — Может, я просто пересмотрел свои ориентиры, — туманный ответ не успокаивает и не дает никаких разгадок, но взамен — ясные движения бедрами. Пак смотрит на эти взмахи. В голове отчетливо звучит мелодия, под которую Бэк танцевал в прошлый раз. И у мужчины создается впечатление, что Бён двигает бедрами, делает волну телом, даже смотрит на него также соблазнительно как и в тот раз, словно тоже слышит эту мелодию. Шорох одежды. Кажется, даже ветер, сверчки и огонь в лампах притихли. Кажется, два человека в этой комнате слышали только напряженное дыхание друг друга и этот самый шорох одежды, когда руки Бэкхёна притянули лицо Чанёля ближе, чтобы чувствовать теплое дыхание приоткрытых губ. Мгновение и Бён первым целует Пака. Мгновение и мужчина прижимает его за поясницу ближе к себе, прижимает к своему горящему огнем телу с колотящимся внутри сердцем. У Бэкхёна такое же неспокойное сердце, а еще — шаловливые руки, которые путаются в завязках на штанах господина. С его плеча от усердия спадает та самая, не по размеру большая, рубашка, открывая вид на худое плечо, на котором Чанёль тут же оставляет след от зубов. Бэкхён стонет совсем тихо. От приятной боли, что пронзает плечо. И ему нравится, нравится и то, как Чанёль опрокидывает его на диванчик, ставит на колени и стягивает штаны. Брюнет понимает, что под рукой нет ни масла, ни чего-либо подходящего. Он на мгновение замирает, глядя, как Бэкхён словно бы позирует, прогибается в спине так, что Чанёлю кажется, будто он слышит, как хрустят его позвонки. — Здесь нет никакого масла, — произносит Чанёль, осматривая стол и отчего-то цепляясь взглядом за надкушенную хурму, которую Бэкхён отложил, когда седлал его бедра. — Возьмите, что угодно. — Бэкхён поворачивает голову и бросает взгляд на Пака и, хотя его макияж растекается, он выглядит воодушевленнее обычного. — Я уже подготовился. Обычно Бэкхён приходил к нему фактически безвольной разукрашенной и разодетой куклой: делал, что велели и стонал как-то по принуждению. Изир больше не ставил травяные палочки, потому что Бэкхён запретил. Ему не нравился этот нелепый обман, который и так был уже известен. А если фокус понятен, он больше не интересен. Да и физиология, конечно же, брала свое. Сложно было отрицать, что Паку удалось разгадать эрогенные зоны парня. Больше всего Бэку нравилось, когда Чанёль прикасался губами и языком к копчику и ключицам, но мужчина никогда не касался только одного…. Возможно, ждал этого момента. Мужчина не соображает, что творит, но просит Бэкхёна раздвинуть ягодицы руками, подхватывает хурму и откусывает сочный кусочек без кожуры, слегка сдавливая в руке, чтобы сок заструился по пальцам. Он наклоняется к Бэку, застывшему в смиренном ожидании и обмазывает сладкими липкими пальцами анус. Он видит, как гладко выбритая кожа приходит в движение, словно бы уже пульсирует. Пак не сдерживается, видя, как сок стекает ниже по ложбинке, желая сбежать к яичкам. Мужчина вспоминает выходку Бэка, теперь уже точно не случайную. Видит его побелевшие пальцы и раскрасневшиеся под ними участки кожи. Усердие и усталость переплетаются. Ему хочется, чтобы Чанёль был быстрее, резче, когда тот отчего-то медлит, но сам Бён уже буквально через секунду готов забрать свои слова обратно: влажный язык Пака касается его прохода. Проталкивает кончик внутрь со слюной, перемешанной с соком. Бэкхён дергается от странных приятных ощущений и покрывается дрожью, когда брюнет бросает короткое: — Сладкий, — заставляя Бэкхёна возбуждаться еще сильнее. Это короткое слово из двух слогов вызывает в Бэке волну тянущего под ребрами странного ощущения. Он чувствует, как его член нервно дергается, твердея еще сильнее, от характерных звуков и прикосновений горячей плоти, гладкой снизу и слегка шершавой вверху. Он сам уже готов кончить с громким стоном только от того, как язык Чанёля неглубоко проникает внутрь, кружит, и насколько тихим и гортанным звучит его «сладкий». — Это всё сок, — хрипло в ответ. — Это всё ты, — Пак переворачивает Бэка на спину. Брюнет видит темную поволоку в его глазах, пушистые короткие ресницы, растекшийся макияж и ему кажутся волшебными именно его, опущенные вниз, уголки глаз. Такой разрез глаз только у него, так может манить только он, Бэкхён. С задравшейся белой рубашкой, с несколькими капельками пота на лбу и сбитым дыханием, потому что: — Душно, — срывается в тот самый момент, когда шатен закидывает одну ногу на спинку дивана, а другую — отодвигает в сторону до натянутых связок, до боли в бедрах и желания вернуть ноги в удобное положение. Он делает всё это в тот самый момент, когда Чанёль смотрит на его возбужденный член и, приставляя головку, смоченную соком из той самой вязкой, немного желеподобной хурмы, к влажной разработанной дырочке. — Сегодня на ужин пряное солнце, — говорит Чанёль, стараясь аккуратно войти хотя бы на треть. — Кажется, у Вас рассудок помутился, — хохот в ответ, несмотря на дискомфорт в причинном месте. — Хурма — плод солнца, а ты невероятно ароматный, — Чанёль ведет носом по шее Бэкхёна, словно бы собирая по выступившим венам этот самый пряный запах, который оседает стоном в груди Пака, потому что ему удается после нескольких попыток войти полностью. Интимно, нежно, сказочно. Он целует Бэкхёна, когда тот шепчет ему прямо в губы: — Звучит, как ложь. Они начинают двигаться почти одновременно. Бэкхён цепляется за шею Пака, когда тот тяжело дышит и, кажется, хрипло стонет на ухо, словно вот-вот и испустит дух. Бэк бы даже пошутил, если бы только Чанёль не переплел с ним пальцы, заводя их руки над головой Бёна. Это шокировало парня с каштановыми, чуть вьющимися, волосами и его, однажды разбитое вдребезги, человеческое начало дрогнуло, зазвенело осколками прямо там, над его головой. Чанёль улыбается. Для реальности, которая была у Бэкхёна: кончина его первого хозяина (и как раньше он думал, последнего); жуткий переход через пустыню, который выдержали немногие; испепеляющее солнце и побои, до сих пор отдающие воспоминаниями в суставах и ноющих зарубцевавшихся полосах на спине; Пак Чанёль, казавшийся хуже смерти и всех тех лишений, что ему пришлось пройти — всё, что происходило сейчас, казалось ненатуральным, фальшивым. Но почему-то существующим. На глазах Бэкхёна от этих мыслей раньше могли навернуться слезы, потому что у него не было будущего, лишь разбитые надежды на спокойную жизнь и изувеченная гордость с клеймом хозяйской побрякушки на пару ночей. Почему-то сейчас плакать не хотелось: ком в горле обернулся улыбкой, а ноги, закинутые на талию господина, и чужие огромные руки, вцепившиеся в выступающие тазовые косточки, — стоном. Стоны и вскрики были самым очевидным и звонким доказательством принадлежности, таким же, как привычные и возбуждающие удары плоти о плоть, доводящие чуть ли не до грани из-за ставших в разы чувствительнее органов. Естественная смазка с его члена размазывается по животу, а с каждым движением все более твердый член Пака проникает быстрее, отчего возбуждение нарастает и Бёна выгибает дугой. Он хватается рукой за спинку дивана и кажется на мгновение прекращает двигаться. Возвращаясь к реальности, он пытается поймать эти ощущения снова, но не выходит. Тонкая нить возбуждения, такая легкая грань сладкой истомы, остается в конечностях и Бён хочет, чтобы она осталась подольше. Он седлает бедра Чанёля, заставляя его двигаться медленнее, глубже. Он сам запрокидывает голову и выгибается, чувствует руки Чанёля на своих ягодицах и цепляется за сильную ладонь одной рукой, пальцы второй — вплетает в волосы мужчины, чтобы не упасть. Взаимная поддержка и подчинения желаниям другого. Наверное, этого и не хватало Бэкхёну раньше, наверное, он наконец-таки получил недостающий пазл. Они оба давятся стоном, когда Чанёль засасывает кожу Бэка где-то в районе кадыка, а шатен от неожиданности сжимает его член внутри, чуть замирая на нем, потому что возбуждение тянет-тянет-тянет. Бэкхён чувствует это приближение оргазма одновременно с Паком, делая невероятные усилия, чтобы закончить в быстром темпе, чтобы поймать эти чувства накатившей волной от неспокойного моря. Они заканчивают с разницей в одно движение. Чанёль помогает Бэку двигаться еще чуть-чуть в ленивом ритме, чтобы выжать из них двоих всё до последней капли, а после обессилено лежать вдвоем на диванчике с синей обивкой, тяжело дышать и наслаждаться поглаживаниями кончиков пальцев Бэка, ведь он самый пряный, родной, солнечный. Для него — навсегда. И днем, и ночью.