Город, в котором нет лишь дракона

Тот, кто её сжигал, нынче помощник мэра. Видит живой огонь на пикнике раз в год. Спит пенсионный фонд - он принимает меры. Сжёг бы он пару ведьм, да не поймёт народ. (Время меняет лица)

      – Старшина, присяжные вынесли вердикт? – По тону судьи было ясно, что он считает вопрос лишь формальностью. Никто из участников процесса не сомневался ни в наличии у коллегии вердикта, ни в его формулировке. – Да, Ваша Честь.       Судья, прокурор, адвокат, стучащая по клавишам ноутбука девушка-пристав, даже сама обвиняемая, давно оставившая попытки оправдаться перед заполонившими зал людьми, которых отгораживал от «аквариума» двойной кордон спецназа, не дающего суду государства превратиться в суд толпы, – все они знали знали дальнейший сценарий, словно бы это был не реальный процесс, но театральная постановка, а они являлись членами съёмочной группы. Увы, все прекрасно понимали, что это не спектакль.       – Считаете ли вы доказанным факт совершения преступления, описанного в части ... статьи … Уголовного Кодекса...       Молоденькая девушка, нервно наматывающая на тонкий девичий пальчик выбивающийся из светлых волос синий локон, – общественный защитник, заменяющий государственного адвоката, от услуг которого после первого же заседания с негодованием отказалась подсудимая, ещё верившая в свою способность доказать собственную правоту и не желающая признавать за собой никакой вины, – с детской мольбой посмотрела на сурового бородатого мужчину, словно вышедшего из фильма о временах правления кесаря, – старшину коллегии присяжных. Умом она понимала: тщательно отсеянный ушлым прокурором седьмой по счёту состав коллегии скажет именно то, что от него ждут, но в душе упорно надеялась на чудо.       – Нет, не считаем доказанным. Единогласно.       Если бы в зал суда въехал отряд вооружённых плазмоганами краснокожих, верхом на антилопах гну, – они вряд ли бы смогли превзойти эффект от заявления простого северского мужика. Зал остолбенел, не в силах поверить собственным ушам. Ещё недавно такая уверенная в себе и агрессивная группа зрителей не знала, что им теперь делать, но самые молодые да бойкие сориентировались довольно быстро: – Богохульники!.. – Начал было заводить толпу ещё не утративший подростковой угловатости юнец, грозя коллегии кулаком, но осёкся: старшина скупым жестом вытащил из-под старомодной рубахи простой деревянный крест на сером шнурке. Затем поймал взгляд стремительно отступающего в толпу крикуна и очень спокойно произнёс: – Велика Северия, а господь поругаем не бывает. – Поднявшийся среди зрителей гомон оборвался, словно невидимая рука повернула рубильник. – Всем встать, оглашается приговор суда! – Уважительно поклонившись присяжным, словно и не он председательствовал на заседании, судья начал зачитывать оправдательное заключение.       Ещё молодой, – чуть за тридцать, – но крайне амбициозный государственный обвинитель молча сжимал от бессильной злобы кулаки. В карманах тщательного выглаженного форменного сюртука, чтобы никто даже случайно не заметил за всегда отстранёно-холодным и демонстративно вежливым мужчиной проявления столь не свойственных ему эмоций. Он слушал слова судебного решения, а слышал – грохот падения первых кирпичиков его тщательно выпестованной карьеры. Тогда он ещё не знал, что вызванная пятью словами вердикта присяжных лавина будет куда масштабнее. ***       Вице-мэр и глава финансового департамента столицы тяжело опустился в массивное кожанное кресло, наблюдая в панорамное окно своего рабочего кабинета за таинственными перемигиваниями огней ночного города. На старости лет, гнать от себя мысли о прошлом и его ошибках становилось всё труднее. Сейчас, оглядываясь на прожитую жизнь, но понимал, что тогда ему, – тому молодому самовлюблённому болвану, верхом желаний которого была очередная нашивка на рукаве, очень повезло. Потребовалось всего двадцать лет, чтобы вернуть потерянное положение, хоть и пришлось сменить должность и место службы. Иным из героев той давней истории не хватило бы и сотни.       Вердикт присяжных он, тогда, смог отменить, благо старшина сам дал ему повод, своей последней фразой: мало того, что этот деревенщина позволил себе огласить причины решения коллегии, хотя это прямо запрещалось регламентом слушаний, так он ещё и угрожал присутствующим в зале суда! Высокомерный мужлан сам быстро оказался под следствием, суд был начат по-новой, с восьмым составом коллегии, и казалось, что победа близка. Идущий к своей цели карьерист не думал о том, что у религии свои законы, отличные от тех, что он упорно зубрил в студенческие годы. Что люди идут не за теми, кто прав, – на деле, или по бумаге, – а лишь за теми, кому верят.       Обладатели простых деревянных крестов не сидели в зале принимавшего то решение парламента, не учили законов и даже не служили служб в храмах. Но им верили, их слова слышали, а иного и не требовалось. Иван Ильич Добромыслов был полностью оправдан судом присяжных, а затем, пешком, через весь город, пошёл на другое заседание. Пошёл не один.       Под окнами суда, в тот день, не было выкрикнуто или написано ни единого лозунга, не трепетало на ветру ни одного знамени или флага. Лишь простые деревянные кресты, – старшие братья нательных, – возвышались над склонёнными головами молившихся людей. Кресты, по закону, нельзя было запретить. Молитвы тоже.       В прессе потом писали, что второй оправдательный приговор был вынесен под давлением толпы. Писали недолго, пока первые журналисты и редакторы сами не оказались на скамье подсудимых, за клевету на десять тысяч участников мирного молебна.       Архонт-епископ, боясь окончательного раскола своей паствы, созвал церковный собор, «для примирения всея верующих». Собор собрался и примирил, первой же своей буллой низложив архонта. Его преемник на коленях поклялся положить, если потребуется, жизнь на отмену богопротивного закона, унижающего само понятие истинной веры. И слово своё сдержал.       Историки, в своих трудах, называли эти события «второй реформацией» и их логика была ясна, хоть и обидна для общества: всем известно, что реформация бывает после костров Инквизиции. Однако, люди с простыми деревянными крестами, услышь они, на своих лесных хуторах, это определение лишь осуждающе покачали бы головами и поправили: «Не реформация. Реставрация.»       Бесшумно опустились жалюзи, скрывая за собой такой великолепный и чарующий вид. «Пора домой, завтра в семь – заседание правления Пенсионного Фонда. Проспать ещё не хватало, опозориться на старости лет! Это в тридцать с хвостиком можно обделаться, не в семьдесят, а то самого на пенсию отправят.»       Запахнув дорогой плащ поверх простого деревянного креста, пожилой мужчина вышел из лифта на подземную парковку. Он любил свою работу и держался за неё, но точно знал, что и на пенсии не пропадёт, – Северия велика. Он больше не один, спасибо урокам молодости и Лесе. Великодушной, всепрощающей Лесе.