Город, в котором нет лишь дракона

Самый обычный двор видит в окно девица. Смотрит она в окно, а за окном гора. Каждое утро в семь, третий этаж, больница, Комната 25, младшая медсестра. (Время пришло лечиться) Предки её в шелках, знатного были рода Дамы, за них любой был умереть готов, Ну а её Тристан у запасного хода Ждёт медицинский спирт в склянке из-под бинтов. (Надо же так скатиться!) Вот он идёт домой, в склянке несёт сивуху, Значит - опять лежать с вечера до утра.

      Лена проводила взглядом молодого человека, скрывшегося за балконной дверью в доме напротив и отошла от окна, вытирая брызнувшие из глаз слёзы обиды.       «Как же некоторым хорошо живётся», — подумала она, — «этот, вон, сияет весь, небось, премию получил, или на работе повысили. А может, девушку себе достойную нашёл…» — На этой мысли женщина заревела навзрыд, от приступа необоримой жалости к себе. Личная жизнь была для молодой медсестры городского госпиталя особенно больным вопросом, хотя проще было бы перечислить темы, размышления на которые её не расстраивали.       Детство в приюте, куда её сдала родная мать, не пожелавшая растить ребёнка одна, потом годы ожидания положеной по закону квартиры, благо хоть льгота на поступление выручила, позволив девушке перебраться в общежитие столичного колледжа, а не ютиться в провинциальной коммуналке, бок о бок с опустившимися алкоголиками. Затем был въезд старенькую однушку, не востребованную наследниками после смерти хозяина: квартире отчаянно требовался ремонт, но денег на него у Лены, разумеется, не было: откуда лишние средства у студентки без семьи? Потом — тяжёлая и нудная нелюбимая работа, которой она так грезила ребёнком, пока реальность не прошлась катком по ожиданиям молодой медработницы. Наконец, как последний гвоздь в крышку гроба, первая любовь.       Лёша отрывался с ней на рок-концертах и гонял на собственном стареньком мотоцикле, был грубоват, конечно, но надёжен: даже в армию, после школы, он чуть ли не сам напрашивался, со слов общих знакомых. Говорил, что лучше один раз отдать все долги, чем пол жизни бегать от кредиторов. В долг, кстати, парень не брал принципиально, равно как не связывался и с кредитами, демонстрируя несвойственные возрасту здравомыслие и самоконтроль. Работал, правда, грузчиком, но платили ему неплохо, а тратил любимый мало, и то, по большей части, на неё, остальное откладывая на мечту — собственную группу. Уже и состав был практически собран.       Лене казалось, что лучшего и желать нельзя. А потом её Лёша не справился с управлением мотоциклом на зимней дороге. Нет, он выжил, даже переломы прекрасно срослись, хотя врачи боялись осложнений, но работодатель, к которому парень, в свой время, поленился устраиваться по всей форме — он всегда презирал ограничения и формальности, потому и не стал продолжать учёбу после школы — не захотел ждать выздоровления сотрудника и расторг с ним трудовой договор. Молодая пара была вынуждена жить на зарплату Лены и старые накопления Лёши, — вместе с которыми таяли и надежды на скорое осуществление мечты — пока парень проходит курс восстановительного лечения.       С лечением и были связаны первые проблемы в их отношениях. После нескольких операций, долгого нахождения в постели, а затем необходимости ходить на костылях, ноги неудачливого лихача предсказуемо ослабли из-за атрофии мышц. Кроме того, на фоне нескольких наркозов, стресса и перелома руки, у Леши начались проблемы с мелкой моторикой, могущие поставить крест на так желанной им карьере музыканта. Требовались постоянные постепенно увеличивающиеся нагрузки, чтобы восстановить потерянное, но парень не хотел ждать, не хотел нудных процедур, бесился от строгого больничного режима. Нет, даже сквозь пелену обиды Лена готова была признать, что сами по себе трудности её любимого не пугали — он был готов работать на износ, если бы это могло ускорить выздоровление, но поспешное увеличение нагрузки способно было только ещё больше навредить. Требовалось ждать и следовать инструкциям, но от любых ограничений парень привык сбегать: даже от института сбежал в армию. Те вещи, которые Лена полагала достоинствами любимого, в по-настоящему сложной ситуации обернулись главным его недостатком: причинами, по которым он не бегал от долгов и не навешивал их на себя, были не решительность и разумность, а страх. Страх долгов, зависимости и необходимости ещё больших ограничений.       Леша психовал, не слушал врачей, а не замечания своей девушки закатывал форменные истерики, то требуя, чтобы она перестала ему указывать, то причитая, что всё бесполезно и врачи его покалечили, а Лена их обеляет из профессиональной солидарности. Первое она ещё могла стерпеть и понять: какому настоящему мужчине, в самом деле, понравится выглядеть слабаком в глазах любимой? Но второе вызывало горькую обиду, пополам с едва сдерживаемым омерзением: мало того, что парень перекладывал ответственность за свои ошибки на людей, которые буквально вытащили его из инвалидного кресла, так он ещё и посмел фактически обвинить её в предательстве! В конце-концов, когда этот идиот налакался медицинского спирта, в попытке то ли унять болящие, теперь, на погоду кости, то ли залить своё горе, терпение девушки лопнуло, и Лена закатила благоверному безобразнейший скандал.       Она перестала навещать его, мучимая, одновременно, и обидой на недоверие со стороны самого близкого мужчины и стыдом за то, что накричала на него. Может, как девушка, она и имела полное право так поступить, но как медик, накричав один раз на больного — пусть неуправляемого и скандального, но не в силу собственной вредности, а из страха, побуждённого болезнью — она сомневалась уже в самом своём праве оставаться в профессии. Те люди, вдохновившись биографиями которых она пошла в училище, а теперь готовилась поступать в ВУЗ, никогда бы так не поступили, — девушка была в этом абсолютно уверена.       А два дня назад она познакомилась с матерью любимого, которая заявилась к ней домой, чтобы рассказать, какая Лена неблагодарная тварь, и сказка рассыпалась окончательно. Разбилась, подобно хрустальному замку, упавшему с комода.       От мрачных мыслей девушку отвлёк звонок в дверь. Открывать не хотелось: последний такой визит не принёс ей ничего, кроме слёз и разочарования. Целую минуту Лена ждала, уговаривая себя, что дверь можно просто не открывать, и незванный гость — или гостья — решит, что дома никого нет. Пока не пришла ярость, вместе с осознанием, что это её, Лены, квартира. Она здесь хозяйка, и просто скажет пришедшему, кем бы он ни был, убираться, если её чем-то не устроит его поведение. В крайнем случае, вызовет городового и переложит эту проблему на его плечи.       — Если вы пришли мне рассказать, какой Лёшенька хороший, то… — Не успев закончить фразу, Лена упёрлась взглядом в грудь широкоплечего седеющего мужчины, с короткой стрижкой и явно военной выправкой, занимавшего, казалось, всю лестничную клетку. — Ой, простите. — Не извиняйся, я именно за этим и пришла, — вынырнувшая из-под локтя всоего спутника кого-то отчаянно напоминающая невысокая старушка, буквально лучилась весельем, словно стремясь заразить им всех вокруг. — Но прежде я хотела бы извиниться за поведение своей младшей сестры. — Монументальный мужчина, повинуясь едва заметному жесту, вручил в руки гостье коробку с тортом, которую та и протянула растерянной хозяйке. — Аня, кстати, тоже прекрасная девочка, жаль, что вы так неудачно познакомились. — Значит, вы его тётя, — судрожно сжимая презент в руках произнесла девушка, не зная, что ей делать со всей этой ситуацией. С одной стороны, очередную родственницу бывшего хотелось вытолкать в шею, но с другой — она не только не дала для этого ни единого повода, но и начинала Лене откровенно нравиться. Казалось, домой вернулась бабушка, которой она никогда не знала, чтобы порезать на тесной кохоньке торт и рассказать внучке сказку. — Уже и по имени называть не хочешь? — Вздохнула старушка. — Ох, как у вас всё плохо-то. Но я тебе так скажу: семья у нас большая и этого обалдуя все любят, хоть и еле терпят, порою. Никто, кроме Ани, тебе истерик закатывать не будет, но вот уговорить помириться с Лёшкой попробуют решительно все. Если не хочешь следующие полгода гонять из дома гостей, трижды в неделю, то лучше угости чаем старую женщину и послушай, что она тебе скажет. А Сергей Семёнович пока сходит в булочную, купит круасанов моему супругу. Я как-нибудь расскажу историю нашего знакомства, вот уж была нелепица: таких дураков, как мы с ним, тогда, Земля, наверное, ни до, ни после на себе не носила… Сергей Семёнович, ну не изображайте из себя чахоточного, помню я про ваши инструкции! Ну не съест же меня эта девочка вместе с тортом, в самом деле, а мужчина в женском разговоре лишний, сами должны понимать. — Ладно-ладно, Олеся Павловна, понял, ухожу, — сдался мужчина, оказавшийся телохранителем странной гостьи. ***       — Ты, девочка моя, кругом права, да только не понимаешь, что и у других своя правда бывает. — Вздохнула Леся, как она попросила себя называть, наливая выговорившейся, наконец, собеседнице третью чашку чая. — Истина-то всегда одна, да только никто, окромя Господа, всю её узреть не может, а каждый довольствуется малой частичкою, что отщипнул в меру своего разумения, — правдой. Свою частичку знает, если себе, конечно, не врёт, но о чужих не ведает, покуда ему не расскажут. От того разлад и ссоры между людьми и происходят. — И чего же я не знаю, по-вашему? — Насупилась Лена. Она была благодарна доброй старушке за то, что та выслушала её, оценила такт и участие гостьи, но терпеть очередные нотации, пусть и спокойные, без скандала, откровенно не желала. — Вот скажи, что бы ты почувствовала, скажи тебе врачи, что у тебя шансов заиметь ребёнка — один на тысячу? — Типун вам на язык! — Рассердилась девушка, не столько на содержание вопроса, сколько на его неуместность: казалось, её собеседница просто хочет уйти от неудобной темы. — Не знаю, что бы почувствовала. Зависит от того, надеялась ли найти того, с кем его растить, наверное. — Рано тебе ещё роль старой девы на себя примерять, окстись! — Проницательно улыбнулась старушка. — Будет ещё на твоей улице праздник. Но, коль было бы с кем, да некого, испериживалась бы вся, наверное? — Ещё спрашиваете! Конечно переживала бы, — буркнула Лена, досадуя на странные вопросы, смысла которых не понимала. — Так и Аня, сестра моя, переживала. Уже и не надеялась родить, но чудо всё же случилось, уже в том возрасте, когда первенца рожать поздновато. Понятно было, что второго шанса у неё не будет, да и этот ребёнок каким ещё родится… Но сестра, конечно, рискнула, в такой-то ситуации. И снова Ане повезло родить совершенно здорового мальчика. Первого и последнего. Единственного и неповторимого. Её двойное чудо. — А я, сволочь такая, её чудо не оценила. — Хмыкнула девушка, стараясь загнать обратно, в глубину души, стыд за своё поведение. — Конечно не оценила, тебе-то откуда всё это знать было? — Фырнула в свою кружку Леся. — Но и кто знал, из родни, всё равно говорили Аньке, что нельзя так ребёнка баловать, тем более пацана. Да разве ж она кого послушала бы? Для неё этот сорванец был идеален уже одним фактом своего существования. Впрочем, не так уж она и ошибалась, сама знаешь. Чай не за одни красивые глаза с ним три года провела, а? — Про нас по вашей семье уже сплетни ходят, что ли? — Хихикнула Лена, не замечая улыбки, что тронула губы старушки от выбранного ей местоимения. — О, не сомневайся, ещё какие! У нас очень дружная семья, девочка моя, и мы все тебя в ней очень ждём, хоть ты нас пока и не знаешь. Не кори себя за ссору, лучше подумай о том, что из семерых твоих соперниц больше трёх месяцев ни одна не продержалась, а это что-то да говорит о ваших отношениях. — Если бы он хотя бы попытался извиниться! — Хотя, честно говоря, больше девушка переживала не об извинениях, а об арифметике. У неё выходило только три. — Завтра и попытается, зря я, что ли, круг в полгорода ради этого обалдуя делала? Пришкондыбает и попытается. Удачно, уверена. Благо, когда надо сделать что-то конкретное и прямо сейчас, ему это всегда удаётся. — Но как же… Разве ему ещё не рано? Пусть, лучше, позвонит… — Пролепетала Лена, женское сердце которой не могло осмыслить столь бесчеловечную, противоречащую врачебной этике жестокость. — Вот именно, что нельзя, будет ему уроком, — кровожадно усмехнулась любящая тётушка. — Не бойся, его подвезут и проследят, чтобы ничего себе, снова, не сломал. А то ишь, лучше врачей он знает, как лечиться, дубина стоеросовая! Знаешь, почему он так себя повёл, когда заболел? — Сейчас опять будет «частичка истины», да? — Именно, — кивнула старушка, словно хваля прилежную ученицу за верный ответ. — Видишь ли, когда я сказала, что мальчик родился здоровым, я не уточнила, насколько крепким было его здоровье. Он за всю жизнь болел раза три, из них два — в глубоком детстве, и те не тяжело. Он просто не никогда не знал, каково это вообще, болеть. Вот все прелести этого осознания, которые, обычно, маленькие дети на своих матерей выплёскивают, тебе и достались. — Доставая зазвонивший мобильник и спеша к двери Леся подмигнула. — Считай это генеральной репетицией. Не позовёшь на премьеру — обижусь, так и знай!       Лишь закрыв за гостьей дверь квартиры и устало привалившись к косяку Лена вспомнила, где её видела: на информационном табло Лёшиной больницы. Олеся Павловна Копыто, бывшая заместителем главного врача и заведующей хирургическим отделением, всё время, что молодые люди провели в больнице, отсутствовала в связи с командировкой. Теперь, видимо, вернулась и принялась наводить порядок.       «Однако, Лёшка редкостный придурок. Не только мне не доверял, но и подчинённым родной тётки. Это уже действительно патология, а значит — будем воспитывать. И про всех своих девок ты мне расскажешь, дорогой!» Вариант, что она не примет завтра извинения любимого, девушка уже не рассматривала.