Speakeasy tonight

      Воздух жаркий и влажный, запахи пота и слёз смешиваются с дымом сигар где-то под потолком, а у Лорны больше нет сил. Раньше — до смерти Фреда — ей было гораздо проще переносить это чёртово выполнение супружеского долга точно по регламенту, было легче видеть яростного супруга, было гораздо... обыденнее чувствовать его ледяные костлявые пальцы, больно сжимающие бёдра. Раньше было легче. Сейчас что-то изменилось. Вроде бы всё точно так же: Вирт с силой вжимает её в матрас, что-то выдыхая ей на ухо с практически утробным рыком, вокруг пахнет сигарами, алкоголем и потом, — но что-то изменилось.       Больше нет разорванных по швам рубашек, испачканных алой помадой, тонких рыжих волос на пиджаке, сиреневых акварелей на шее Вирта, запаха терпкого парфюма джазовой дивы. Всё это пропало, словно и не было. Исчезло тем странным вечером, когда так гремела музыка и стучали стаканы со скотчем, следом за алым «Альфа Ромео» блестящей подпольной певицы. Лорна знает, что Беатрис ушла из жизни её мужа, и даже догадывается, почему.       Это обстоятельство плачевно сказывается на Вирте. Ставшего озлобленным и одичалым парня могла успокоить только она, его Трис, тонкая, разгорячённая, растрёпанная после некрепкого сна — а сейчас он готов лезть на рожон, хотя раньше не простил бы себе такой неосмотрительности. Сейчас он готов расстрелять каждого встречного, кто минимально провинится — перед ним, к примеру, займёт сиденье в метро. Сейчас он готов перебить всех окружающих — и стены их с Лорной квартиры всё больше похожи на решето. Один раз пуля продырявила лорнино платье, в другой раз повезло меньше — пуля прошла косо, оставив на ноге несчастной девушки саднящую царапину. Всё больше Вирт пьёт, всё больше дымит и сидит наедине с собой в застывшей комнате, слушая доносящийся из распахнутого окна шум города, где — где-то там, в элитном районе личных домов, живёт она, с сорванным горлом, спасшим её от гибели, и сотней граммов белого порошка.       Вирт подозревает Беатрис (а, точнее сказать, Фреда), что её болезнь была выдумкой и что парень, погибший в этой квартире, на глазах Лорны, сидящей сейчас на краю постели, к этому имеет прямое отношение. Форест окончательно запутался — и тесные отношения своей супруги и юноши с конским лицом, и факт, что Беатрис не пела той ночью, наводят его на нешуточные подозрения. Кем на самом деле был Фред? На кого он работал и, что немаловажно, кто был в его сердце, когда он умолял Лорну не идти в спикизи и когда Беатрис, корча из себя тяжелобольную, сказала Вирту, что явно не в настроении петь под аккомпанемент новоорлеанских музыкантов? Правда ли так важны для него были мать и сестра — или это просто примитивное, но действенное прикрытие, отвлекающий от чего-то поважнее манёвр?       Вопросы роятся у Вирта в голове и сейчас (они, если говорить прямо, никогда не заканчивались — ровно с того момента, когда внутренний карман пиджака отяжелил пистолет, началось мучение под названием «Думай, иначе сам в могилу угодишь»), они наперебой о чём-то галдят, забираются куда-то гораздо дальше, чем сознание, разрывают артерии и заседают где-то в лёгких, мешая дышать. Лорна не может заменить Беатрис, она не может убрать все мысли из головы одним лишь взглядом, как это делала рыжеволосая дива, — Вирт притягивает её к себе, почти деревянную, лилово-зеленоватую, тощую, полупрозрачную, и пытается обнять, но как-то неестественно выходит. С ней вообще всё какое-то неестественное, странное, искусственное до боли — с такой-то жёнушкой, думает Вирт и усмехается, с ума сойти как раз плюнуть.       Сейчас Лорна, словно окаменев, лежит в липовых объятиях своего мужа — а наутро будет сидеть, по-настоящему обливаясь слезами, около его койки в чикагской больнице.

***

      Лорна любит лезть не в своё дело — и так любопытная провинциалка, успевшая разузнать всё обо всех до одного жителях родного Карлайла, в Чикаго нашла просто невероятный простор для раскрытия себя. Окружение, благо, этому способствует: бутлегеры, гангстеры, подпольные бары и казино, сияющие флэпперы и джазовые дивы… А ещё Лорне кажется, что она что-то смыслит в психологии человеческой — и именно поэтому стоит сейчас перед дверьми Беатрис.       Неважно, как она узнала адрес, неважно, как она украла ключи у супруга, — она знает, что Вирту нужна помощь. Что Вирт не может без Беатрис — когда задерживаешь дыхание, это не делает нехватку кислорода менее значительной, ведь Трис, именно Трис, ненакрашенная, с едва заметными морщинками молодой женщины, без геля на голове и перьев в волосах, для Вирта если не кислород, то точно что-то такое же важное. Не пресловутая «вторая половинка», о которой так любят с придыханием говорить юные девицы, — она что-то в тысячу раз важнее. Недостающая деталь в пазле изломанной души. Отдушина в безумном мире безумного города. Пьяный вкус губ, гибкость тонкого стана, притягательная рыжина фарфорового тела. Восторг, счастье, эйфория — и сжигающая до черноты боль в щемящем бутлегерском сердце. Лорна уже давно отбросила девичьи мечты о любви красавца со стволом — она достаточно взрослая для этого; но она знает — она в силах помочь Вирту. Дать ему то, в чём он поистине нуждается — или хотя бы попытаться.       Ключ поворачивается в замке, и за дверью слышно странное копошение: скрипнул, отъехав по гладкому полу, стул, послышались шаги. Лорне вдруг становится страшно, чёрт знает, почему, она одёргивает руку от блестящего в замочной скважине ключа, отступает от двери на пару шагов, дыхание её сбивается, а слегка нездоровая зеленость кожи становится уж очень заметной. Я вновь даю слабину, думается ей, ведь нужно быть другой, перестать хвататься за чужую юбку, прятаться, как шавка, за чьей-то спиной, да и тут нет ничего страшного — я наедине с несчастной девушкой, и всё. Две несчастные девушки, перемолотые зубастой пастью подпольного мира.       Лорна всё-таки решается повернуть ключ ещё раз, выдернуть его словно ошпаренной рукой и отпрянуть — в тот самый момент, когда внутри дома всё затихает. Вирт, наверное, никогда особо не церемонится, думает девушка и входит в пахнущую лаковым деревом прихожую, молодой дуб, светлые деревянные панели на стенах, вряд ли Беатрис будет особо злиться — только зря понадеется, что пришёл её благоверный, да и успокоится. А, быть может, она взорвется, как чёртова бомба?       Прихожая тонет в странном полумраке, а вроде бы утро, дело к девяти часам, не полярная ночь же. И только потом Лорна замечает, что все шторы задёрнуты — и от этого так затхло пахнет дорогим лаком, коим дубовые панели на стенах покрасили, кажется, совсем недавно, и в глубине слышится чьё-то сбившееся дыхание. На полу прихожей валяется голубое пальто, упавшее, очевидно, с крючка — и пыль, светло-серая, в воздухе. Тут давно не убирали. Тут давно не было кого-то, кроме хозяйки дома.       Коридор так же пуст, затхл и тёмен, голубо-коричневые вертикальные полосы на тканевых обоях, покрытых беловатой пылью, только усугубляют ситуацию, и невольно думаешь — есть ли в этом доме кто живой? Но есть, есть, ты слышишь её дыхание, как в игреневых волосах играет сквозняк и какое пошлое послевкусие на губах оставляет парфюм вкупе с кокаином.       Лорна входит в кухню, совмещённую с гостиной — по низу стен такие же дубовые панели, по верху голубые тканевые обои с тиснением в виде восточных сиалий. Диван и кресла, обитые синим плюшем, вокруг журнального столика из красного дерева с восточным фонарём на нём и ножницами, изображающими птицу, рядом. Девушка, сидящая перед столом, рыжая, растрёпанная и осунувшаяся, быстро накидывает салфетку на что-то белое, разложенное по столу с большим усердием, и вскакивает, закутываясь в сатиновый халат. Отходит в угол комнаты, отвернувшись спиной от Лорны, и говорит:       — Я узнала тебя сразу, Лорна, хоть видела только один раз, да и то мельком. А ты — ты узнала в женщине в растянутом халате блестящее облако перьев и пайеток? Ты узнала в этом жалком зрелище Беатрис, я знаю, ты смогла. Прошу, не смотри на меня.       Лорна не может найти слов. Конечно, думает она, как я могла не догадаться, что Беатрис так же отчаялась, как и Вирт?       — Скажи Вирту, что мне всё равно, — словно прочитав мысли девушки, продолжает рыжеволосая, — что я прекрасно живу и что у меня столько мужчин, сколько не было никогда. Что я прекрасна как настоящая королева и что я словно заново родилась. Скажи, что ты не застала меня дома или увидела с каким-нибудь бизнес-магнатом. Скажи, что мне всё равно. Что прошлого для меня нет. Порадуй его, скажи, что Трис уже давно существует для кого-то другого. Ведь он тебя послал, да?       Лорна и не ожидала других слов. Естественно, Беатрис подумала, что Вирт послал её, неловкую, глупую, слабую девушку, и даже не счёл нужным придти самому. Но кто же знал, что они оба чересчур гордые, чтобы признать, что друг без друга они не могут существовать?       — Нет, не он.       Беатрис вдруг странно выпрямляется и оборачивается к Лорне, медленно пересекая образовавшееся между ними пространство.       — И кто же тогда тебя надоумил, если не он?       — Я сама…       Беатрис кривит губы — эта Лорна, как оказалось, девчонка не глупая, думает она и, усмехнувшись, протягивает:       — Отлично. Ты, видно, девка не совсем пустоголовая, раз и ключи стащила, и адрес прознала. А теперь аргументируй, почему ты решила меня навестить. Давай, Лорна, говори. Я вся во внимании.       И Лорна вновь ощущает себя загнанной в угол. Вся подрагивает, видя кривую усмешку Беатрис, за которой она скрывает свои истинные чувства, каменеет, замирает, душно, пыльно и угнетающе. Вся сцена напоминает разговор королевы и рабыни — власть и страх, тишина саднящих трещин двух женских сердец и глупое непонимание.       — Я не хочу показаться эгоистичной, но… От Вирта сейчас достаётся всем — и мне тоже. Он кого угодно придушить готов просто потому, что в его жизни теперь нет женщины, которую он любит. Которая имеет над ним власть, — я не хочу, чтобы вы поняли меня неправильно, власть на равных, уважение и взаимное доверие — которая может усмирить его пыл…       Беатрис ходит по комнате со сложенными на груди руками, стук её домашних туфель с длинными носами по дубовому полу.       — Ах, как это мило — искать вину в той, которую Вирт сам отверг. Не выслушал — лишь начал упрямо гнуть свою линию, — она кивает растрёпанной головой, обходит Лорну кругом — от неё веет потом, холодом и отчаянием, затхлостью её дома и пустотой её души, думается незваной гостье, когда Беатрис заглядывает в её тусклые глаза. — Что ж, мне жаль, что он не нашёл такой женщины. Мне жаль, что ты не смогла стать такой женщиной для него. Я виновата хоть в одной из ваших семейных проблем? За советами, девочка моя, тебе не ко мне — к психологу надо.       — Разве вы не знаете, что этой женщиной для него являетесь вы? Разве вам не известно, что Вирт готов всё сделать, лишь бы вновь иметь возможность обнять любимую, а она — это вы, Беатрис, и с этим я не могу ничего поделать. За краткий срок нашего брака я, думаю, успела узнать Вирта и порывы его души…       Беатрис качает головой.       — Вирта не знает никто. Даже он сам себя не знает — так чего же ты говоришь мне, будто ведаешь, чего он хочет?       — Я это вижу. Чувствую. Я не знаю, как это сказать… — Лорна готова заплакать, но она терпит, глотает слёзы и пытается доказать хотя бы самой себе, что она уже повзрослела в гнилом городе ветров. — Вирт, без всякого сомнения, ужасно к вам отнёсся, но вы нужны ему — как друг, как женщина, как недостающая деталь, как шестерёнка, на которой держится колоссальный механизм. Вирт себе в этом никогда не признается, но вы — уже часть его. Люди так друг к другу не прирастают, как он прирос к вам. Вирт слишком горд, чтобы осознать, что вы ему нужны как кислород — быть может, вы даже важнее. Я не прошу вас опрометью бежать к нему, вешаться на шею и прощать все обиды — просто, Беатрис, вы должны были знать. И теперь вы знаете.       Обе девушки замирают друг напротив друга. «Вы теперь знаете, — говорит Лорна и разворачивается на низеньких каблуках, — и мне нечего больше сказать. Я знаю, что вы с Виртом любите друг друга — и убиваете друг друга тоже любя. Мне пора. Выбор ваш». Каблуки стучат по полу, поднимая клубы пыли, Лорна уходит, Беатрис остаётся в полном смятении и слушает, слушает уходящие лорнины шаги… Но где-то в дверях незваная гостья останавливается — вероятно, кто-то ещё зашёл в дом, потому что слышны чьё-то учащённое дыхание и высокий юношеский голос. Беатрис он знаком, да и Лорне тоже — без сомнений, это Грег, наверное, как обычно, в серо-зелёном костюме и белой рубашке, но что так могло загнать его, такого беспечного и весёлого? Она приглаживает рыжую гриву своей пятернёй, пытаясь придать себе непринуждённый вид, проходит в дубовую прихожую, встречается взглядом с Грегом — паршиво парень выглядит, думает она и доброжелательно улыбается, пытается что-то сказать, но юноша её перебивает:       — Не время для любезностей, Беатрис, не время! Я, как только узнал, сразу прыг! в метро и к вам… — Грег вечно дёргается, то время на часах проверит, то на Лорну взгляд переведёт, то галстук поправит. — Вирт… С ним такое… Братец-то попался!.. В больнице сейчас, на машине быстро, а вот на метро час-полтора…       Беатрис не отвечает ничего, только снимает с себя халат, надетый на домашнее платье из лёгкого сатина, и меняет его на пальто, с пола поднятое. Видимо, Лорна не врала, и Вирт вляпался основательно, думает она и хватает с полки ключи от своего автомобиля, тогда, быть может, мне стоит подавить в себе чёртову гордость… Через пару минут «Альфа Ромео G1» с тремя пассажирами внутри выплывает на улицу словно пароход и, выпустив клуб дыма, устремляется прочь.

***

      Вирт сам толком не понимает, как это произошло. Никогда такого раньше не случалось, думает он, и ведь всё могло быть по-другому, прояви он должное внимание. Ведь он был в силах понять, что его загонят в ловушку, до того момента, как он зашёл в чёртово кабаре. Сейчас в мыслях пустота, туманно-гнетущая, почти оглушающая.       Пахнет озоном, медикаментами, железом. А ещё мелассой, парфюмом и стиральным порошком. Вирт открывает глаза, подслеповато глядит в белизну плиточного потолка, видит — что-то рыжеволосое, светлоглазое, родное до боли склоняется над его лицом, смотрит в его затуманенные расфокусированные глаза, это Трис, его Трис, она здесь несмотря ни на что, это точно, точно она… Вирт смотрит на неё, ощущает её пальцы в своих спутанных волосах и их костлявый танец на посинелой руке, её тепло чувствуется рядом, думает он и вспоминает, как в тумане предобморочного состояния видел игреневый блеск волос, тонкость рук и блеск сияющего стана…       — У моей смерти твои глаза, — Вирт пытается звучать увереннее, но — дрожь в голосе, дрожь в руках и непередаваемые колебания коротких ресниц. Он смотрит Беатрис в глаза — и она почему-то готова разрыдаться, ну что эти женщины за существа, всё время плакать да скулить норовят. Она сегодня Трис, пахнущая сатиновым платьем и затхлой пылью своего дома, сиалиями на обоях и гусиным пухом в подушках. Запах этот роднее аделаидиной квартиры (да и вообще всего девятого этажа Фишер-билдинга), жутких одеколонов и терпкого лакированного дерева с алым отливом, в которой он ютится уже несколько лет, и где-то четыре месяца — с Лорной. Будь Вирт хозяином своей жизни, точно бы убежал куда-нибудь во Францию, прикупил бы маленькое шато с виноградником, благо, финансы позволяют, и жил бы там с Трис, под мягким западноевропейским солнцем и тенью, отбрасываемой южной растительностью. Но к чему это, Вирт доволен той жизнью, что он имеет, — перестрелки, спикизи, женщины — и неважно, что этой ночью, ближе к утру, ему прострелили предплечье и разорвали весь костюм.       — Не говори о своей смерти. Даже если это комплимент в мою сторону, это не особо утешает.       Лорна садится с другой стороны койки, разглядывает своего благоверного, ну что за чудик, правая рука синяя, опухшая, левая вся в ссадинах, ну вот за какие грехи он ей такой достался. И тем не менее и она слёз сдержать не может, чем Вирта порядком раздражает — собрались над несчастным три плакальщицы: Трис, Лорна да, упаси боже, Грег, тоже ревёт, как последняя сволочь. Под такой аккомпанемент вряд ли с мыслями соберёшься.       Хлопает дверь палаты, и на пороге появляется Донован, такой же, в синем бушлате и с отполированной звездой на груди, в компании какого-то юнца, наверное, новенького бутлегера — быстро же, думает Вирт с усмешкой, нашли замену тому погибшему в фреддовой облаве пареньку, а я тут уже несколько лет, я живучий, настоящий, чёрт возьми, везунчик.       — Зачем к нам пожаловал, Дровосек? — с усмешкой парирует молодой человек, но тут же взгляд его туманится, в ушах звенит, и он падает на подушки под синхронное «ах» окруживших его девушек — спасибо, что сознание не потерял.       — Как только узнал о твоей безалаберности, опрометью к тебе бросился, — в таком же иронично-саркастичном тоне отвечает мужчина, опираясь на комод, стоящий напротив койки. — Не ожидал от такого опытного бутлегера, как ты, такой глупости. Простил бы, если б ты был новеньким, но работать на Зверя несколько лет и так попасться!..       — Да понял я, сглупил, с кем не бывает…       — Ты сумасшедший! — восклицает Дровосек (так, что Грег вскакивает), хотя вообще он мужчина спокойный и степенный — произошедшее его, видимо, сильно тревожит. — Сумасшедший, который дальше своего носа и необъятной самооценки ничерта не видит. Мы теперь у полиции на виду — сначала из-за Фреда, сейчас из-за тебя «Фонарь» на волоске от гибели, понимаешь? — у Вирта хватило сил выдавить из себя только: «Да понимаю я, понимаю…» — Что ты понимаешь? Если бы понимал своей тупой башкой, то не лез бы на рожон, — справедливо, думает Вирт и обречённо вздыхает, Донован, увы, в этих делах толк знает. — Нас не раз раскрывали, мы скакали из места в место, как паршивые блохи, ладно, переживём, но заказы! Для нас было столько заказов! Все бутлегеры заняты — один в Мексике, другой уплыл в Шотландию…       — А Гаррет вам на что? — с усмешкой тянет Вирт, кивая на стоящего в дверях парня — боль и помутнение зрения как-то кстати отступили.       — Гаррет, если что, в моём участке трудится, — отрезает Дровосек. Ну тогда понятно, думается Вирту, стражи порядка не опустятся до таких низменных дел, как контрабандистское ремесло, они к нам вообще относятся, как к пушечному мясу или тощим гончим сукам, роль которых заканчивается с рождением щенков. — Так что твоя любовь к перекладыванию ответственности на кого-то другого в этот раз вряд ли сработает.       — Но не пропадать же алкоголю… — затянул шарманку Вирт, но так неловко, так жалко, что Лорне подумалось: в сравнении со степенным, крупным, мощным Донованом Вирт так, мальчишка на побегушках. — Пару дней — и я оклемаюсь, честное слово…       — Какое, чёрт возьми, «оклемаюсь»? — в разговор вступает Беатрис, касается опухшей руки Вирта, на что он отвечает сдавленным стоном. — За пару, говоришь, деньков? Да тебе ещё как минимум месяц на больничной койке валяться… — и ей самой обидно и страшно говорить такое, но это же правда, чёрт возьми, и пусть он любит эту жизнь на грани, и пусть он ещё жив, пора признать, что его всё время спасал лишь случай — не будь он таким счастливчиком, давно лежал бы, окоченелый, под такой же, как и он, холодной землёй.       — А давайте вот как сделаем, — на лице Вирта вдруг ухмылка, ядовитая, страшная, такая, какую Лорна видит, когда её вжимают в матрас, больно, позорно и стыдно — и сейчас она ёжится от страха, как маленькая девочка. А должна была повзрослеть. Видимо, не смогла. Слишком слабой оказалась. — Моя жёнушка, скажем так, лицом не вышла, волосики тонкие, вялые, почти серые — словом, девица абсолютно неприметная, а самостоятельной быть хочет. Кто ж не хочет? — при этих словах Лорна ещё сильнее сжимается, а Беатрис укоризненно покачивает головой в сторону своего благоверного. — Так давайте дадим ей простор для действий. Временно. Она займёт моё место.