Speakeasy tonight

      — Чего тебе? У меня всё на месте, даже этой сумасшедшей кокаин привёз. Столько насмотрелся в этой чёртовой Мексике, раздражает... Всё как по плану, всё, как сказал Зверь, какие, мать твою, претензии?       — Где лекарства?       — Лекарства?       — Лекарства, Вирт, лекарства! Ты обещал привезти медикаменты из-за границы. Я не для себя прошу, ты же знаешь, я для матери с сестрёнкой. Они без инъекций долго не протянут, ты же знаешь, Вирт, у нас это лекарство считают наркотическим веществом. Они сдохнут в лучшем случае через неделю, у них каждый час на счету! Я надеялся, что ты поможешь мне, что отсрочишь их смерть хотя бы на месяцок... Не судьба, видимо, суждено, значит, стать сиротой. Но знаешь, кто виноват в их убийстве? Кто виноват в том, что с этих пор я сирота? Ты! Ты, никто другой, ты и только ты! — голос сорвался на прерывистое рыдание, из глотки вырывался лишь надрывный нервный крик, глаза застилали слёзы, парень в отчаянии тряс Вирта, схватив его за воротник рубашки.       — Дружище, поверь, у меня не было возможности.       — Это не оправдание!       — Я стольким всадил пулю в лоб, что мне лучше было быстро убраться. Будь у меня возможность, я бы с радостью достал тебе тот раствор...       — Знаешь, Вирт, да чёрт с тобой! — парень отпустил собеседника и, обняв свои руки, закачался, словно в трансе. — Ты убийца, Вирт, никто иной, кроме убийцы! И ладно копы, ладно — конкуренты Зверя, но невинные люди! Жертвы заболеваний!.. Я доверял тебе, Вирт, и мама доверяла, и Джессика доверяла, ты был их последней надеждой. Но — не судьба! Ты поплатишься за невинные души, ты поплатишься за маму, за Джессику, за всё то, что ты сделал с Лорной, ты поплатишься за одиночество Беатрис, ты поплатишься за всё!

***

      Снова выстрел в стену, Аделаиде плевать, она просто повесит гобелены или картины при необходимости, снова плач Лорны, этой зависимой сволочи, от её слёз только отвращение и рвотный рефлекс, думает Вирт, ни жалости, ни сострадания она не побуждает. Размазывает слёзы вперемешку со слюнями по бледному-бледному лицу, ноет что-то по поводу «мечты о любви и счастье».       — Когда ты поймёшь своими куриными мозгами, что Чикаго — не место для любви? — Лорна смотрит, как запуганная собачонка, на Вирта, который до сих пор держит в руках чёртов револьвер. — Здесь все проблемы решает нажатие курка, тут по-другому нельзя, детка, все эти бабьи нюни и крики, которыми ты пытаешься спасти ситуацию, не весомее писка мыши, попавшей в мышеловку. В моём мире дела делаются пулями и выгодными действиями — дорогуша, поэтому я и женился на тебе. Выгода. Власть. Значимость. Вот и всё.       От Лорны пахнет, как от стервы. Порошком из соседней прачечной и выглаженными платьицами. Мокрыми волосами, слезами и потом. Стенаниями и стонами, больше похожими на волчий вой. Ужасный запах, думает Вирт, запах жалкой, зависимой, слабой сволочи. Запах притворного ума, приторной сладости и покладистости, запах дьявола. Лорна умеет многое, но главный её талант — раздражать своей правильностью.       Чёрт с ней, думает Вирт, садясь за руль. Сейчас он съездит к Трис, и неважно, что она может вследствие своей женской натуры не пустить его или выставить на улицу, — холостой выстрел в любом случае сделает своё дело — побудет у неё, а там уже и вечер, там уже встреча со Зверем в спикизи, там уже деньги за алкоголь. И эта сволочь Лорна не сможет испортить этого сладкого вкуса денег, этой минуты славы и значимости, думает Вирт, она не настолько важна для него, чтобы портить ему дни.       Вирт входит в дом Беатрис без стука, без звонка — она уже привыкла, ей это не впервой, неважно, что она скажет, она поймёт, она молодец. Ещё держится. Сидит на кухне растрёпанная, стучит ложкой по стенкам чашки кофе, потупив взгляд. Вирт садится напротив и после пятиминутного молчания говорит:       — Я спал беспокойно.       — Я тоже. — Беатрис всё так же сидит, полуприкрыв глаза, солнечные лучи бликами ложатся на её лицо.       — Думал, что виноват.       — Нисколько.       — Я принёс кокаин, — Вирт достаёт из рюкзака небольшой пакетик и ставит его на стол. — Делай, что хочешь, Трис. Хочешь умереть? Умирай, но, прошу, не оставляй завещания. Мне пора.       Вирт уже собирается уходить, встаёт и громко задвигает стул, но Беатрис срывается с места и, положив руку на его плечо, говорит чуть ли не жалобно:       — Подожди.       Вирт смотрит на неё спокойно, холодно, словно что-то выпытывая, выискивая в её стеклянных заплаканных глазах.       — Я хотела сказать, что не жди меня в спикизи сегодня. Пока тебя не было, я сорвала связки. Прости.       Она чувствует себя виноватой, несчастной, думает Вирт, и она правильно делает — конечно, она виновата, потому что она слабая. Она сдалась собственным слабостям, потому что давным-давно подкармливала монстров под кроватью. Её вина и ничья больше.       Вирт не хочет видеть Трис такой подавленной и слабой, чуть ли не скорбной. Она должна быть другой, она должна сиять, а тлена и боли Вирту и так хватает, за что огромное «спасибо» дорогуше Лорне, думает он, снова садясь за руль. Холодный зачехлённый кожей руль вновь в руках, впереди вновь блестящие дороги, искрящиеся вывески. Впереди снова Чикаго. Впереди снова спикизи.

***

      Фред, без сомнений, нравится Лорне. Он заботлив и спокоен, думает она, он умеет слушать и быть услышанным. Ему можно поплакаться в плечо, ему можно доверять в этом бесчеловечном городе — он именно такой, каким должен быть муж. Он полная противоположность Вирту, и это, несомненно, плюс. Фред нравится Лорне. В этом нет сомнений.       Лорна, без сомнений, нравится Фреду. Она из тех девушек, думает он, которые не блещут ни умом, ни какой-то житейской хитростью, но при этом настолько теплы, уютны и нежны, что все несущественные недостатки меркнут. Она чистое невинное дитя, которое слишком рано заставили повзрослеть. Лорна нравится Фреду. В этом нет сомнений.       И Лорна уже, казалось бы, привыкла, что Фред частенько навещает её. В особенности часто, когда Вирт в командировке — Фред упоминал, что юная леди не должна оставаться в одиночестве на столь долгое время. И пусть этим «долгим временем» была неделя-две, не больше, и пусть Фред уходил вечером в спикизи, Лорне было всё равно — она лишь знала, что Фред ей поистине дорожит. Она не позволяла себе думать о любви и вообще чувствах к нему — вернее, не могла себе позволить: если бы она не сказала самой себе «стоп», то, вероятно, проводила бы часы за бессмысленными мечтаниями.       И поэтому в этот раз, в это утро, когда Вирт в очередной раз угрожал ей оружием, Лорна ничуть не удивлена запыхавшемуся Фреду, стоящему на пороге её квартиры.       — Лорна! Хвала небесам, ты здесь! — Фред бросается к девушке и сжимает её в объятиях так, что Лорна, кажется, вот-вот задохнётся.       — Где мне ещё быть, Фред? Ты мог так не переживать из-за меня, — она пытается улыбнуться, показать, что ничуть не напугана и не встревожена. — Я всегда здесь. Или, на худой конец, у Аделаиды...       — Лорна, если бы ты знала, о чём я хочу тебе рассказать, то, поверь, ты бы поняла мою озабоченность, — Фред снимает пальто и проводит тыльной стороной ладони по вспотевшему лбу. Лорна подхватывает пальто и прижимает к себе сильно-сильно, стараясь скрыть страх, но при этом бледнея так сильно, что, казалось бы, видно все капилляры на лице. — Лорна, не ходи, пожалуйста, в спикизи сегодня. Хочешь, я встану на колени и буду умолять тебя во что бы то ни стало не ходить в «Фонарь»? Прошу, умоляю, дорогая моя Лорна, — Фред чуть ли не падает на колени, но Лорна вовремя придерживает его и мешает упасть.       — Успокойся, Фредди, всё хорошо... — девушка улыбается ласково-ласково и аккуратно поправляет волосы Фреда тонкими пальцами. — Я не собиралась никуда идти, так что, поверь мне, я в полной безопасности... Но меня мучает одно: в чём причина твоей озабоченности?       — Ах, если бы ты знала!.. Если мы ещё встретимся, моя дорогая, то я всё тебе объясню, и тогда ты всё поймёшь.       — Ты сомневаешься? Конечно же, мы встретимся, Фредди! Встретимся и будем встречаться ещё сотни и тысячи раз...       — Ты счастлива, что так думаешь. Я боюсь, что войду сегодня в спикизи и больше не выйду.       — Брось! — Лорна хмурится, а потом улыбается и смеётся нестройно, словно побаиваясь, её голос дрожит, а руки до побеления костяшек сжимают пальто Фреда. — Ты, вероятно, преувеличиваешь.       — Ничуть, — отрезает Фред, вырывая из рук Лорны пальто и накидывая его на плечи. — Мне пора. Лорна, умоляю, не ходи в «Фонарь», если тебе ещё дорога твоя жизнь.       Юноша выходит из квартиры, хлопнув дверью, оставив Лорну в полном недоумении. Он говорил так смутно, так туманно, думает она, что я даже не знаю, что и предпринять. Лорна чувствует, что Фред говорил всё это не просто так, — она чувствует угрозу. Он наказал ей не ходить в спикизи. И она не пойдёт.

***

      В спикизи по-прежнему пахнет алкоголем, табаком и дорогими одеколонами. Всё такое же блестящее и вычурное, Грег всё так же протирает стаканы до блеска, — всё так же, только Беатрис нет. Без неё как-то странно пусто, думает Вирт, я страшно к ней прирос, настолько страшно, насколько люди обычно не привязываются. Даже ссоры, даже скандалы, даже выстрелы не могут отделить нас друг от друга, вновь и вновь говорит сам себе Вирт, вероятно, это что-то да значит.       Зверь доволен работой, его костлявые руки перебирают купюры, отсчитывают пару тысяч и кладут перед Виртом.       — Чудно, Форест. Чудно.       Он не говорит больше ничего — странный высокий мужчина в тёмных одеждах. Широкополая шляпа отбрасывает густые-густые тени на его худое, скуластое лицо, едва различимое за завесой тайны. Шелестит плащ, скрывает всё, абсолютно. Никто не знает, как его зовут на самом деле, никто не знает, кто он такой. Зато все знают, почему в кругах гангстеров его прозвали Зверем — за жестокую расправу, которую он учиняет предателям.       В кабинете Зверя пахнет лакированным деревом и сигарами; убежище мафиози расположено на верхнем этаже здания, в котором находится «Вечный сад» и «Фонарь». И почему-то Вирту кажется, что именно там, за садовой стеной, сейчас творится что-то ужасное. Он спускается по лестницам, а тревога непроизвольно бьёт в его голову, уши, ослепляет глаза.       За дверью, ведущей из складов в спикизи, едва слышна лёгкая суматоха. Вдруг достаются глухие удары, словно выстрелы — и снова тишина. Странная, чуть ли не гробовая, и от неё холодно-холодно. Кровь бурлит в венах, и сердце предательски стучит, как у какого-нибудь боевого петуха перед дракой. Вирт подозревает, что в спикизи что-то не так. Там кто-то чужой.       Трис словно знала. Словно знала наверняка.       Он достаёт пистолет из нагрудного кармана пиджака и, выдохнув, толкает дверь. Озирается. В зале странно пусто. Только какой-то едва знакомый бутлегер лежит, пристреленный, на полу, сжав в предсмертной судороге бутылку скотча. Едва слышны всхлипы из подсобки и из-под барной стойки — неподготовленный человек, пожалуй, ничего не понял бы.       Вирт уже всё понял.       Это облава. Кажется, что никого в зале нет, но по углам прячутся вооружённые до зубов копы, они с радостью выбьют из твоей башки мозги и даже не заметят этого. Вирт понял всё. Он даже понял, кто это подстроил и почему.       Затылка Вирта касается что-то холодное. Ствол, ничто, кроме ствола, думает он. Рука держащего оружие дрожит то ли от страха, то от от ярости.       — Ах, так вот оно что! Подкрался со спины, как кошка! А знаешь, атаковать со спины — удел слабаков, не так ли, Фред? — усмехается Вирт. — Я предпочитаю смотреть в глаза своим жертвам. От этого удовольствия больше.       — А ты знаешь, что... — голос Фреда дрожит, сходит на нет, его едва слышно, но он продолжает бубнить что-то.       — Что? Удиви меня, — Вирт продолжает насмехаться, ему не страшно, что его убьют, он знает — Фред не из тех, кто способен на убийство.       — Унижать — это удел беспринципных сволочей! — выкрикивает Фред чуть ли не в слезах. — Ты последний подонок, Вирт, последняя сволочь на этом чёртовом свете!       — Разве я это отрицаю? Да, это так, но я хотя бы умён настолько, что мне бы в голову не пришло собственноручно устроить облаву, зная при этом, что убью не только спикизи, но и себя. Даже из-за желания мести. Даже из-за ярости и скорби.       — Я делаю это ради мамы, ради Джессики... Я связался со Зверем лишь ради них. Я делал всё, я лишил себя будущего, чтобы у них были шансы на выздоровление, но всё, ради чего я работал, было разрушено тобой в один момент! Ты не привёз им лекарство, и всё! — они рассыпались словно карточный домик. И я пришёл сюда, чтобы выкорчевать, чтобы раздавить и убить всё, что раздавило и убило меня! — Фред опускает оружие, что даёт Вирту возможность обезоружить и схватить его, крепко сжимая рукой горло.       В этот же момент — Вирт мало что видит из-за конвульсивных движений Фреда — над головами упавших в драке юношей пролетает град из пуль, и заплывшие жиром полицейские, ухнув и простонав, гулко падают на пол. Рядом с горе-бутлегером. Все жизни имеют свойство кончаться. И неважно, кто ты — контрабандист или стражник порядка, думает Вирт. Какое же глупое название!       Фред уже успокоился, признал, видимо, что проиграл, думает Вирт, все те, кого он привёл с собой, сдохли и унесли тайну «Фонаря» вместе с собой в могилу. Из темноты коридора плавно выплыла тонкая, высокая и ужасающая фигура Зверя, а рядом с ней плечистая — Донована.       — Я не знал об этом, Зверь, — скрипит Дровосек, — следующую проверку планировали устроить лишь в начале следующего месяца.       — Неважно, неважно, — Зверь оглядывает помещение, и Вирту кажется, что ему чертовски нравится итог этой бойни. — Главное, что тайна «Фонаря» стала последней тайной этих законопослушных ублюдков. Форест, — Зверь поворачивается к Вирту, сжимающему Фреда, — ты знаешь, кто это подстроил?       — Он в моих руках. Прямо сейчас, — усмехается юноша. — Вы позволите мне его прикончить?       — Разумеется. Сегодня эта честь — твоя.

***

      Чем так занята эта Лорна, что уже пять минут не открывает дверь, хотя трезвонишь ей, как сумасшедший, думает Вирт, с предателем под мышкой каждая секунда дорога. Лицо Фреда Зверь приказал закрыть плащовкой, а рот заткнуть кляпом, чтобы «не орал и спокойно ждал благоговейной кары, которую он заслужил». И правда, думает Вирт, Фред всё-таки заслужил — посягнул на святое, на «Фонарь», на Зверя!.. И ведь вроде не особо глупый парень, знал же, что его ждёт. Он же видел, как однажды по приказу Зверя такого же предателя, как он, скинули с Трибьюн-тауэр с завязанными глазами. Но нет, думает Вирт, я не буду так милосерден — Фред заслуживает увидеть «дорогую Лорну» перед тем, как умереть.       Лорна открывает дверь, испуганно смотрит то на Вирта, то на завёрнутого в плащовку Фреда, — разумеется, она не может понять, что это именно он — в её глазах застыл вопрос, и Вирт моментально говорит ей:       — Ничего не спрашивай. Просто молчи и, главное, не реви, как белуга, от «горя».       После же Вирт наказывает Лорне закрыть входную дверь на все замки, зашторить окна и включить минимум света. Он сажает несчастного юношу на стул, привязывает его и, подозвав к себе жену, напыщенно начинает:       — Все мы знаем, что такое честь. Правда, Лорна?       — Конечно, — спешно отвечает она, запуганно опустив глаза в пол. — Честь — это достоинство человека, благородство и честность, это то, что вызывает восторг и уважение.       — Ненавижу столь хрестоматийные определения, но в целом, я должен признать, ты права. А ещё честь — это соблюдение всех своих клятв, повинностей и обязанностей, это задавливание собственных чувств ради ношения своего долга. А как называют тех, кто нарушает клятву, кто отдаётся страстям и забывает всех, кому клялся в вечной верности, Лорна?       — Клятвопреступник, — руки Лорны дрожат, — и никто другой.       — Смышлёная. Глупая, наивная, но смышлёная. А как ты назовёшь этого человека? — Вирт срывает с Фреда покрывало, и Лорна не может сдержать удивлённого и испуганного возгласа.       — Фред! — девушка бросается к сидящему на стуле и тщетно пытается вырвать кляп из его рта. — Вирт, зачем ты с ним так?       — Зачем? Потому что я хочу его наказать. В этой ситуации уместнее вопрос «почему?», моя дорогая.       Каблуки Вирта мерно стучат по полу комнаты, он прохаживается из стороны в сторону, с усмешкой наблюдая за отчаявшейся Лорной и конвульсивно двигающимся Фредом.       — И почему же? — в её голосе слёзы.       — Да потому что он предатель, — Вирт останавливается. — Предатель, и всё тут. Он натравил копов на спикизи так же, как в Древнем Риме натравливали диких зверей на христиан. Из-за него мы теперь под прицелом. Несмотря на то что все полицейские убиты, несмотря на то что они унесли эту тайну с собой в могилу, несмотря на всё это — нас уже раскрыли. Мы теперь ничуть не тайна, Лорна, мы теперь у копов почти на ладони, почти на крючке.       В этот момент Лорне удаётся вырвать изо рта Фреда кляп, и он, откашлявшись, восклицает:       — Уж кто из нас клятвопреступник, так это ты, Вирт! Клятвопреступник и убийца невинных! — Лорна, чуть ли не сидя на коленях, судорожно обнимает Фреда и с ужасом ждёт, что же сделает Вирт. — Кто обещал привезти лекарства для мамы и Джессики, а не сдержал слова? Ты. Изволь, но я пообещал тебе, что ты за всё поплатишься, и, видишь ли, я это сделал! Я сдержал слово! Даю тебе право выбрать, кто же из нас воистину клятвопреступник.       — От моего «преступления» погибло лишь двое, а от твоего — семь копов, новенький бутлегер, а сейчас сдохнешь и ты. Да и никто не знает, что повлечёт за собой эта облава; может, обрушится вся империя Зверя, а с ней и ветвь Аделаиды, тогда мы все вынуждены будем убегать и прятаться во всех уголках земного шара, как трусливые крысы, от закона. Ты понимаешь это? — Вирт достаёт пистолет и, прицелившись в лоб Фреда, кладёт палец на курок. — Давай, скажи, а потом я тебя прикончу — и дело с концом. Люблю смотреть в глаза тем, кто зависит от меня — в глаза, полные муки и страха, о, да! Чёрт возьми, это лучшее удовольствие, что существует на этом свете!       — Вирт, ты этого не сделаешь! — на глаза Лорны наворачиваются слёзы, она пытается развязать Фреда, но не может — узлы слишком тугие.       — Ох, детка, ещё как сделаю, и, поверь, ты не сможешь меня остановить. Фред, последние твои слова?       — Ты та ещё сволочь, Вирт, тебе бы поскорее оказаться в адском котле. Всем сердцем желаю, чтобы ты сдох поскорее, — Фред вглядывается в глаза Лорны, — и хотя бы жену свою пожалей, она хорошая девушка и не заслуживает такого отношения.       — Какого ещё «такого отношения», Лорна? — Вирт вопросительно изгибает бровь. — У нас же с тобой не жизнь, а сказка, настоящая история из книжки, просто американская мечта. Разве нет? Имея всё и ничего взамен не отдавая, ты посмела жаловаться? И не кому-то, а Фреду, этому бесчестному клятвопреступнику?       — Да, Вирт, я посмела. Я посмела впервые в жизни сказать правду, я отвернулась от лжи во спасение, потому что больше не могу терпеть.       — О, да я слышу чей-то голосок! Это наша Лорна, наше прелестное дитя! — Вирт смеётся, в глазах безумный огонь, и Лорне от этого так противно и страшно, что она закусывает губу и закрывает глаза в бессилии. — Впервые в жизни сказала правду? Ох, значит, ты не столь прелестное дитя, как я о тебе думал. Выходит, что вы с Фредом оба попадёте в ад, так ещё и там соседями будете!..       — Перестань, Вирт! И пусть моя смерть неизбежна, я от всего сердца желаю тебе поплатиться за все грехи, что ты совершил, и я уверен, что Господь справедлив и знает, кто прав, а кто виноват.       — Ах, лишь бы этот самый Господь существовал! Право, последнее желание неплохое, — улыбается. — Лорна, отойди.       — Ни за что, Вирт, — девушка сильнее обвивает руками талию Фреда, прижимается к нему всем телом и дрожит в плаче. — Я навеки останусь на стороне правды, чего бы мне это ни стоило.       — Лорна, — тихо зовёт её Фред. — Вот мы и встретились снова. Я надеюсь, теперь ты всё понимаешь. В любом случае ты должна оставаться сильной — ты девушка из стали, и я уверен, что у тебя получится не прогнуться под этот мир. Чикаго — это лишь испытание, но проходят его не все. Но я уверен, моя милая Лорна, что ты выйдешь из него победителем, несмотря ни на что.       Лорна смотрит в его глаза, и слёзы сами по себе текут по её щекам. Вдруг раздаётся громкий хлопок, голова Фреда резко опрокидывается назад, тело дёргается в предсмертной конвульсии, и Лорну словно обдаёт чем-то горячим — быть может, это жар, а, может, и кровь. Подумать только: секунда — и человека уже нет, секунда — и жизнь оборвалась, секунда — и в твоих объятиях не живой человек, а безжизненный труп.       — Так и закончил он свой путь... — нараспев произносит Вирт, убирая пистолет обратно в нагрудный карман своего пиджака. Он уходит, всё так же мерно стуча каблуками по полу, всё так же хлопнув дверью спальни.       А Лорна сидит на коленях, обнимая мёртвого Фреда, одна. Теперь у меня нет никого, думает она, теперь я одна, последний светлый человек, который был у меня, ушёл из моей жизни так же внезапно, как и появился.       Ведь нельзя больше так, думает Лорна, больше нельзя полагаться на других, врать, чтобы не будить зверя — нужно говорить правду, будить чудовищ, чтобы с ними сражаться, нужно полагаться лишь на себя. Выходит, что в Чикаго по-другому нельзя. Нужно перестать бояться.       Нужно стать взрослой.