прочь

      Слава последнюю неделю вертится, носится, суетится — волнуется. Смотрит зверем на экран монитора, где уже не один десяток человек составил мнение о предстоящем баттле, рьяно стучит по клавишам и неожиданно замирает, когда я касаюсь его плеча. Одно касание — и вдруг тишина, только белый шум в голове и стук воды из протекающего крана на кухне. Дышать становится тяжело, как после трех затяжек без перерыва или мимолетного прикосновения к ширинке, Слава смотрит мне в глаза недоверчиво, хмурится, ершится, но молчит — знает, что мне не проще вынести эту неделю перед нашим версусом, потому только сжимает губы в тонкую полоску, которая режет острее бритвы, и остается сидеть неподвижно. Между нами реальность плывет и теряется, сбивается, словно моя кардиограмма, и спотыкается, как Слава, привычно забывающий о небольшом пороге при входе в мою квартиру. Люди говорят — победит Оксимирон. Люди говорят — брехня, Гнойный изи вин. Люди не знают, что за прошедший месяц мы со Славой себя так истаскали и замучали, стали так близки, что теперь текст читать хочется — но только в пьяную шутку, после которой нужен не вердикт судей, а неловкое похлопывание по спине и парочка неаккуратно брошенных смешков.       Славу любить сложно, поэтому я решаю обойтись чем-то более личным и менее вульгарным, тем, что описать одним словом, конечно, тяжело, но вполне возможно, если назвать «привязанностью». К осени семнадцатого года мне тридцать два, но это не мешает мне вести себя, как влюбленному придурку, который тащится за Славой в метро, в кафе и после в дом — впоследствии это становится привычкой. Когда мы впервые сталкиваемся в конце прошлого месяца, Карелин закутан в шарф и смотрит на меня сразу бесцеремонно и в глаза, и я замечаю, что у Славы сбилась челка. Мне хочется ее поправить, но я только сую руки в карманы и бесшумно выдыхаю. Я пьян и предлагаю выпить Славе со мной, улыбаясь нелепо, и Карелин в этой улыбке читает что-то совсем иное. Что-то такое, почему мы живем вместе, и почему я начинаю доверять и отдаю запасной ключ Славе, который иногда исчезает ночами. Первое время я чувствую себя неудобно, раздроблено, знаю, что раньше Карелин имел какой-то контакт с Чейни, и когда Слава возвращается я, не привыкши что-то держать за душой, спрашиваю прямо «спишь с ним» — Слава замолкает и морщит лоб, мне неспокойно, я заламываю пальцы и прячу кисти за спиной. Слава касается моего плеча и говорит короткое «нет». И это то, чему я верить могу и не боюсь.       Текст мы придумываем вместе и параллельно, подкидывая друг другу панчи и то и дело посмеиваясь — в один момент мне кажется, что я вижу что-то другое в Славе, что-то пугающее, но не обращаю внимания, потому что спустя секунду это странное наваждение исчезает, и я, рассеянно улыбаясь, валюсь прямо на листки с текстом и утягиваю Карелина за собой. Мы лежим так всю ночь, куря каждую сигарету на двоих, и делимся всем и сразу, будто школьницы на первой в их жизни ночевке, и в этот момент я чувствую себя каким-то совсем живым и настоящим, почти целостным. Слава говорит, что никакой хайп нас не рассорит — и у меня внутри что-то клинит и щемит от тягучего и деструктивного чувства счастья. Слава говорит, что «я перетащу к тебе на днях свою зубную щетку и кота, и это не обсуждается» — и я утыкаюсь в его плечо лбом вместо ответа. Листки с текстом шуршат под нами и немного комкаются, когда я встаю, чтобы принести коньяк, поэтому к моменту моего возвращения Карелин отодвигает всю эту кучу бумаги в угол и сам устраивается на диване, разминая затекшую спину. Мы пьем поочередно с горла, и я думаю, что порой нет ничего прекрасней вкуса Хенесси на чужом языке.       Перед баттлом мы не видимся дня три-четыре, я не могу сказать точно, потому что ко мне, после ухода Славы, заваливается почти сразу Ваня и предлагает марихуаны буквально с порога. Мы потом, скурив, конечно, достаточно травы, смеемся над поведением Евстигнеева, который повел себя скорее, как барыга, чем нормальный друг. Но за смехом и эйфорией во мне теплится беспокойство — я хочу позвонить Славе, настолько сильно, что подумываю о том, чтобы выкинуть телефон в окно, ну или просто куда подальше, но сдерживаюсь, собираюсь в кулак и ухожу на балкон, чтобы скурить еще косяк. На улице осень, и я босыми ступнями ощущаю холод кафеля, но сейчас мне это даже нравится — Слава сказал, что нам лучше никак не пересекаться эти три дня, и я понимаю, что он прав. Иначе читать будет совсем невыносимо, да и, увидев Карелина, спящего рядом, я вряд ли смогу вложить нужную ненависть в свой голос. — Когда ты успел завести кошку? — спрашивает меня Ваня, очарованно глядя на Коху, и я только усмехаюсь в ответ, лениво отмахиваясь — «потом расскажу». Меня нервирует неопределенность, но сделать с этим что-либо нельзя.       Баттл начинается с привычного «пошумим блять» и аплодисментов, и у меня эхом отзывается каждый звук внутри головы — Слава напротив сжимает пластиковый стаканчик и отводит взгляд, позади стоит Денис. По жеребьевке я первый, я смотрю на Славу в упор и, шумно вдохнув, начинаю. Карелину известна каждая моя строчка, каждое мое телодвижение, но он все еще смотрит куда-то мимо меня и мрачнеет, когда я выкрикиваю свое первое «раунд». Я рвано дышу и делаю пару глотков воды, когда Тимарцев объявляет очередь Славы. Карелин кривит губы и вдруг, словно ожив, начинает зачитывать, и мне кажется, что вокруг все перестает существовать — Слава читает не тот текст, что мы писали вместе в ту ночь, он читает что-то гораздо более жесткое и жестокое, и у меня почти дрожат губы от досадливого чувства обиды. Я смотрю на Славу, будто спрашивая «за что», но человек передо мной уже не тот Слава который жил в моей квартире этот месяц, не тот, кому я варил кофе, вставая нарочно раньше с утра, не тот, кому тайны, не тот, кому отдал запасной ключ — этот Карелин новый и мне совершенно незнакомый. У меня сводит челюсть, и я поджимаю губы — второй и третий раунд я читаю на автомате, почти без эмоций и сжимая в руке пластик бутылки до едва слышного треска. Слава не смотрит на меня до последнего, но, когда судьи один за одним отдают за него голос, когда Ресторатор говорит «победил Гнойный», Слава поднимает взгляд, и у меня внутри все сжимается — глаза Славы смеются. Слава блядски ликует, топчась на моей карьере и наших отношениях. — Без обид, Мирончик, — говорит этот чужой и, возможно, настоящий Карелин, а после добавляет чуть тише, так, что слышно только мне, — держи врагов еще ближе, верно?       И смеется. Я ничего не отвечаю, потому что сказать мне попросту нечего, слов нет не от обиды или злости, нет, я просто разочарован и разбит, как и весь мой образ вместе с заумным лексиконом, поэтому я набрасываю куртку, жму по дороге не глядя пару рук и покидаю бар. На улице холодно и немного моросит, ноги у меня дрожат в бедрах и совсем чуть-чуть в икрах, а сигареты как назло кончились. Внутри у меня диссонанс, и я понимаю, что просто хочу домой и напиться. Телефон разрывается от вызовов, скорее всего от Вани, ну или возможно от Порчанского, который не понял, почему я так быстро ушел, но мне лень кому-либо что-либо объяснять — я сам-то в себе пока не разобрался, не то чтобы другим разжевывать еще. В подъезде тихо и как-то пусто, будто чего-то не хватает, шаги гулким эхом отдаются под самым потолком. На пороге меня встречает Коха, и я опускаюсь на корточки, чтобы погладить ее. Шерсть у нее мягкая, и само животное ко мне ластится и тянется, трется о согнутую ногу, мурчит, и я думаю, что Славе за его пидорство кошака теперь не отдам. От таких мыслей мне почти смешно — я валюсь на бумаги с нашими текстами, все еще лежащие в углу, и прикрываю глаза. В голове на репите вертятся каждый из наших разговоров, и мне становится до беспомощности тоскливо — я прусь на кухню, чтобы достать виски и поначалу намереваюсь захватить еще и стакан, но, в итоге, ограничиваюсь только бутылкой и возвращаюсь обратно в свой уголок. Мне одновременно плохо и как-то горько, и дело тут вовсе не в спиртном.       Последнюю неделю перед нашим версусом Слава вертится, носится, суетится — бежит с тонущего судна под названием «Оксимирон».       Я поздно замечаю, что запасной ключ уже как дня четыре лежит на тумбочке в прихожей.