прочь

      Кофемашинка в квартире Дениса противно фырчит, и я утыкаюсь носом в подушку, нарочно крепко жмуря глаза. По всему телу разливается ощущение измученной усталости: в груди что-то слегка жмет, и от этого мне пока не избавиться ни при помощи сигарет, ни в компании бутылки — и тут дело даже не в том, что мне стыдно или меня мучает совесть, потому что это не так, тут дело в том, что Мирон пропадает уже больше, чем на неделю, и на этот раз не подает своих хваленных признаков жизни, как в те времена после концертных туров или в те три года перед выпуском второго альбома, и я почти уверен, что Мирон снова возвращается к бутылке. Меня это не пугает, Федоров все же — уже большой мальчик, и сам знает, что такое «хорошо», а что такое «паршиво», сам может разгрести свои проблемы, и если он пережил распад лейбла в одиннадцатом году, то поражение на версусе уж точно стерпит, да и не мое это дело — справится Федоров или сопьется, вот только я прекрасно знаю, что его болезнь не прошла со временем Оксфорда от слова «нихрена». Может, стала менее ощутима, и прозак теперь не стоит на прикроватной тумбочке, но полностью уйти не cмогла — и сейчас, вероятнее всего, это пойму уже не только я. Себя, конечно, я ни в чем не виню, я просто эгоистично не хочу всех этих личных ссор и недомолвок, потому что уверен, что Мирон пропадает вовсе не из-за поражения на баттле. Я просто знаю, что Мирон никому из гордости сейчас не позвонит, тем более мне — мне он и после вряд ли позвонит, но мне оно и не надо, мы друг другу чужие и теперь почти что враги. И я бы мог сказать, что не хотел, чтобы все вышло так, что думал иначе, что видел за нами будущее — но, я буду честнее — нет.       Я планировал такой исход, поэтому не отказался до конца от Дениса, поэтому оставил еще перед баттлом запасной ключ на тумбочке, зная, что не вернусь, поэтому подготовил другой текст и сказал Мирону все в лицо — потому что каждая строчка была правдой, была тем, что я в себе копил и взращивал: мне было, что сказать Мирону, ему мне — нет. Односторонний конфликт, Федоров этого не вынес. Помню, как его тогда перекосило: губы сжались, брови подскочили, желваки заиграли, но самое живое и даже немного трогательное, от чего мне захотелось почти застонать от победного удовольствия, было в глазах — Мирон на меня посмотрел так, будто действительно верил в то, что этот месяц я любил его, что я зачитал подготовленный вместе в ту ночь текст, что я позволил решить случаю исход баттла — я метил чуть повыше, чем Мирон мог задрать голову, и за своей игрой в отношения Федоров сам виноват, что не заметил дамоклов меч, занесенный над своей головой. Так убеждает меня Денис, так убеждает меня Замай, так убеждаю себя я сам, и, надо сказать, что получается на «ура», только вот это ничего не меняет — эффект Плацебо порой вовсе не лечит болезнь, и на третьи сутки я понимаю, что наша история с Мироном еще не окончена. И это мне помогает осознать не алкоголь или курево, даже не кто-либо из друзей — это решение я принимаю, сидя на холодном полу чьей-то квартиры, держа в руке недопитую бутылку «Балтики» и чужой, возможно Федин, вейп.       Я просто понимаю, что, несмотря на выигрыш на версусе, своим я тут так и не стал: что вся эта тусовка рэперов, похлопывая меня по плечу и поздравляя, ни разу действительно не радуется за меня, а вот Мирона действительно любили и любить будут, что бы кто ни говорил, но именно Федорова здесь примут, как распиаренную звезду, пусть и пораженную практически ноунеймом, пропустят через сотни рук, а на моей стороне так и останутся ребята со Слова, ну и, может, прибавится сотня-другая школьников, но «армию» Мирона мне никак не победить, кто бы в ней не состоял — временами дело и в количестве — потому что мне теперь не дадут даже шанса на сражение, я дисквалифицирован и снят с дистанции. Мирон мне больше вообще ничего не даст, и я не то чтобы расстроен или обижен, просто отчасти разочарован в том, что свой шанс я проебал, и, даже одержав верх на баттле, остаюсь все тем же Гнойным — шикарным текстовиком и мнимым похуистом, но никак не артистом с постоянной фанбазой. Тут бы сказать «ты выиграл бой — но проиграл войну», но я устаю от надуманной пафосности и просто соскальзываю по стенке чьей-то ванной в полулежачее положение и думаю, что сейчас, будучи откровенно пьяным и накуренным, пора бы позвонить Федорову и сказать, какая же он сука — такая сука, что я почему-то, возможно, совсем чуть-чуть, но переживаю за него, но сдерживаюсь — мне не тринадцать, и у меня нет вагины, чтобы разрыдаться и позвонить бывшему — звучит забавно, почти панч. Мне хочется просто выспаться и Новый Год, чтобы засесть дома с книгами и чаем и срать всех через социальные сети, но сейчас эта гребанная осень, которая пока все соки из меня не высосет, не успокоится. У меня в голове фейерверки — взрываются, дребезжат. Рядом кто-то блюет, а я почти засыпаю в ожидании чего-то несбыточного.       Мне паршиво, но скорее от некачественного бухла, чем от нахлынувших чувств. Конечно, я знаю, что использовал Мирона: все было продумано от случайной встречи и предложения выпить до последней реплики после баттла, но сейчас я чувствую себя так, будто это меня конкретно так бросили — пережевали, измяли и выбросили — а вроде радоваться должен. Вроде в самый раз пить да праздновать, но у меня комом стоит прошлый месяц, и, свернувшись у стенки клубком, я ощущаю себя совсем бессовестно разбитым и расклеившимся, поношенным и несчастным, что выть хочется — я пьян, я могу, и кто знает, что я делал, если бы не крепкие руки Дениса, тащащие меня прочь из чужого дома, на улицу, где свежесть пронзительно бьет в лицо и выбивает весь воздух из легких. Я валюсь на землю и коротко смеюсь, глупо лыбясь, на что Чейни только негромко ругается, но лично ко мне не обращается ни разу — боится: боится, что снова пропаду на месяц и буду приходить только раза два-три за это время в знакомый бар, чтобы потрахаться в кабинке туалета — да, я врал Мирону и тут, и остается только догадываться, знает ли об этом сам Федоров. Если нет — то отлично, меньше всяких объяснений и прочей хуеты, если да — то сам не знаю, что, но уверен, что дверь мне Мирон тогда уже точно не откроет. И может оно и к лучшему. Чем меньше в моей жизни прошлого месяца — тем лучше, чем меньше Мирона — тем спокойнее. Денис кладет меня в кровать и едва ощутимо касается плеча — Федоров делал также, но мне как-то без разницы, потому что сколько людей, столько привычек. — Обойдись без алкоголя с утра, Слав.       Денис укладывает меня спать, а сам уходит куда-то по делам, извиняясь на ходу, что не сможет остаться, но мне откровенно наплевать, будет ли кто-то спать рядом со мной или нет, сон — дело одинокое все же, да и я не страдаю паранойей, чтобы обязательно ложиться с кем-то; я поудобнее укутываюсь в плед и отрубаюсь на часов пять, а может и больше, и на это время в голове не остается места ни для Чейни с его ненужной заботой и привязанностью, ни для чужой толпы с попойки, больше похожей на маскарад, ни тем более для переживаний из-за Мирона — пусть катится к чертям, заслужил. Создав вокруг себя хайп, будь готов передать все готовое кому-то другому вместе с собственными останками — кому же передал свое место Федоров, я пока еще не понял, но мы с Мироном оказались, по сути, вдвоем в одной лодке, не считая его обид и моего предательства, как я его лично назвать не могу, но и другое слово не подбирается. Баттл нас рассорил и раздробил, больше ничего общего, ничего «нашего» уже не будет — когда нет кирпичей, дом не построишь, так и у нас: нет доверия — нет отношений. Мне же вообще вся эта псевдодрама не сдалась, но от Мирона я огромный кусок оторвал за месяц совместного проживания — сам же Мирон от меня ничего не отдирал, ничего себе не оставил, но въелся в меня основательно, даже Коха к нему прижилась и привыкла больше, чем ко мне, хотя Федоров и не любил животных. Но Мирон, пусть с кошкой и в моей майке, оставался все еще тем Мироном, которого я возненавидел. — Иногда мне кажется, что ты нихуя не Гнойный, — брякнул мне как-то он, полусонный и изрядно пьяный, утыкаясь носом в подушку и потягиваясь.       Только сейчас я действительно понял, что Мирон имел тогда ввиду: он видел во мне совсем иного человека — не похуистичного Гнойного или язвительного Славу КПСС, нет, он видел Славу Карелина, который парочку лет назад покинул Хабаровск и еще толком не батлил, и меня это пугало, отталкивало — мне не нравилось, когда люди меня читали, пусть и неосознанно или ненамеренно, но я не собирался раскрываться кому попало — а тем более Мирону. Касательно Федорова у меня изначально было намерение победить, после к нему появилось дополнение «любой ценой», но был в моем плане один минус, точно такой же, как у Ленина при захвате власти в ходе революции, выиграв, я не знал, что с этой «победой» делать. И, сидя в том туалете, на холодном кафеле и с недопитым пивом в руках, я кое-что понял — тонущее судно под названием Оксимирон не было Титаником, и уйди оно ко дну, его тут же стали бы поднимать, пусть по частям, но собрали бы до кварков и восстановили, так, чтобы как новенькое, а мне так и оставалось болтаться в нейтральных водах, где я, по сути, и сдох бы. Мирон, пусть и ушел в запой, еще не понял, что, кроме меня, он ничего не потерял, и мне стоило заглянуть бы к нему, хотя бы, чтоб забрать Коху.       Кофемашинка в квартире Дениса противно фырчит, и я наспех надеваю куртку. В голове шуршат листки с непрочитанным текстом, путаются мысли, да и прочая привычная какофония.       Я бегу прочь.