прочь

      Слава бежит прочь.       Но рано или поздно всегда возвращается к тебе.       Прочь от вычищенных до блеска вещей Дениса, от его привычек ловить Славу у порога и целовать в уголок губ, от его взгляда преданного щенка и жалобно-вопросительного «Слав» — у Карелина ни черта не щемит в сердце, только глухое раздражение давит на поджелудочную, да и к тому же у него совершенно нет желания терпеть эти обыкновения Чейни жалеть самого себя, у Славы нет сил, чтобы давить при этом улыбку и не браться за бутылку, нет цели образование постоянного союза — даже Коха долго привыкает к людям и новым местам. По крайней мере, так утверждает Карелин, подкупающе тараща глаза, сверкая голубыми радужками, и Денис, сидя в баре, выпивая на вписке, дремля дома на диване, этого откровенно не понимает: Денис любит и привыкает к Славе и еще верить, что все, помимо его самого, безусловно толерантные и терпимые, что все в своей жизни стремятся к постоянству, что все мечтают о коротких поцелуях в острие плеч и о пальцах, аккуратно перебирающих волосы на макушке — но Слава не такой. И это пугает, напрягает, заставляет Дениса сомневаться в каждом своем действии, заставляет Карелина исчезать ночами, провоцируя. Слава — это вихрь, циклон: он приходит, когда ему нужно забирать, уходит, когда устает, когда ему надоедает брать только в одном месте, в конце концов, когда ему выгодно, и Денис к такому не готов. Поэтому, собираясь наспех, словно бы по срочному делу, долго выбирая между свитером и майкой с кофтой, а в итоге, натягивая что-то совсем иное, что-то недавно высохшее после стирки и еще немного пахнущее порошком, небрежно натягивая ботинки и шапку и тихо стягивая ключи с прикроватной тумбочки, Слава, растрепанный и с мыслями наперебой, бежит к тебе.       Ты последнюю неделю вообще-то переживаешь те самые последствия Славы как циклона и делаешь это, приканчивая в сутки максимум спиртного, после чего отрубаясь и просыпаясь — необязательно, кстати, утром — с жутким похмельем. У тебя дрожат руки, когда ты между приемами алкоголя пытаешься что-то со злости занести в черновик, но выходит настолько лично, что ты понимаешь, отчетливо и ясно даже с помутненным от выпитого рассудком, сидя посреди собственной квартиры и предательски сжимая карандаш большим и указательным пальцами — ни одна написанная сейчас строчка никогда, даже пройдя строгую редактуру и трезвую вычитку, никогда, не войдет в официальный релиз. Ты сгребаешь себя в охапку, покачиваясь назад-вперед, и валишься на мягкий матрас, считаешь про себя до двадцати и жмуришься — ждешь пока отпустить, а внутри такой диссонанс и неразбериха, что хочется то ли выть, то ли попросту хныкать, но ни на то, ни на другое тебя отчего-то не хватает, ты утыкаешься в подушку и дышишь часто и глубоко, чтобы хоть немного выплеснуть нахлынувшее, после бьешь зло, остервенело по подушке и бессильно рычишь, ударяя снова и снова. У кровати тревожно ворочается Коха, и ты измученно улыбаешься ей — она последнее напоминание в твоей квартире о Славе, не считая еще парочки забытых вещей, но они не так важны, как кошак, забирающийся к тебе каждую ночь, будто успокаивающий шалящие нервы — ты тянешься и невесомо касаешься шерстки, ведя рукой нежно и почти трепетно — Коха мурлычет, и ты снова прячешь лицо в подушку. Ты устал. В дверь звонят, и ты плетешься кое-как в коридор, попутно чуть не спотыкаясь о пустой «Джек Дэниэлс». К черту все — будет Рудбой, прогонишь.       Но на пороге Слава: стоит, лыбится, будто ни в чем не бывало, голову слегка клонит в правый бок, становясь похожим на птицу. Карелин находит тебя скорее заспанным и уставшим, чем разбитым и расстроенным: ты в мятой футболке и боксерах, с синяками под глазами и трехдневной, едва заметной щетиной — ты смотришь хмуро, но почему-то без злости, и Славу это почти трогает — но ключевое слово тут «почти». Слава думает, что сейчас, несмотря на неприязнь и почти ненависть, он бы тебя трахнул — потому что после утопии Дениса размером три на четыре Карелину сносит башню от тебя — такого настоящего и привычно небрежного, пахнущего горьковато куревом — Слава за тебя цепляется, противясь и переступая через себя, но признает, что нуждается в тебе, ну или какой-то части тебя, — поэтому вы оба знаете, что Карелин будет избегать встречи. Славе слегка неприятно видеть тебя выпившим и толком немытым, но он не говорит этого, потому что больше это не его дело, ты вообще больше не его, поэтому Слава нервно хмурится и задумчиво постукивает безымянным пальцем по дверному косяку, не желая вступать в разговор первым — Карелин не боится твоей реакции или обиды, ему плевать, но застрять тут дольше, чем планировалось, ему не хочется, так что он неотрывно сверлит тебя взглядом и поджимает губы — мол, так и будем играть в молчанку. Ты глядишь куда-то вниз, сжимаешь плотно челюсти — у тебя в висках стучит кровь, а во рту, кажется, чертова пустыня — разворачиваешься и исчезаешь внутри квартиры, после чего возвращаешься с Кохой на руках. — Ты ведь за ней пришел, — говоришь ты, стараясь звучать спокойно, но в горле першит, и голос то и дело пропадает, так, что съедаются окончания слов, тебе из-за этого даже немного неловко, но ты не подаешь виду, только протягиваешь кошку Славе и отворачиваешься. — Не только, — ты вскидываешься, слыша эти слова, Карелин стоит совсем близко, так, что ты можешь почувствовать исходящую от него прохладу с улицы, и тебе приходится сделать пару шагов назад, чтобы не сделать что-нибудь необдуманное, что-нибудь, из-за чего ты будешь жалеть; Слава понимающе ухмыляется, — я еще щетку у тебя оставил.       Тебя почти трясет. Слава это видит — Слава этим наслаждается. Карелин пришел сюда за тем, чтобы посмотреть на твою реакцию, за тем, чтобы словить кайф от шоу под название «брошенный Мирон Янович», и эта затея удается на славу (забавное совпадение с именем), ты только жмешь плечами, мол, хорошо, нет проблем, и идешь спешно в ванную, а голове — аплодисменты, аплодисменты. Ты щуришься — не надо оваций, ты просто устал и хочешь проспаться, а Карелин тут со своим шумом, принесенным с улицы, и желанием кому-то что-то доказать: ты усмехаешься — глупый мальчик Слава еще не понял, что доказать надо для начала это «что-то» хотя бы самому себе. А сейчас пока не время; вам обоим стоит многое обдумать: тебе — предстоящий тур, Славе — что делать со свалившемся нежданно-негаданно хайпом. Карелину хорошо бы найти кого-то, кто с таким уже сталкивался, но ты больше не помощник, вы теперь чужие, и так, если не лучше. О хотя бы правильно. Ты вздыхаешь по пути максимально глубоко и продолжительно — тебе тяжело держать себя в руках, особенно, из-за того, что алкоголь еще не полностью выветрился из организма — голова идет кругом, Слава мог бы идти лесом, и ты обещаешь себе, что больше никаких мужчин в свою жизнь не пустишь — двух попыток хватило, хватит декадансов. По возвращению Слава резко выдергивает у тебя свою зубную щетку и разворачивается к лестничному проему, пока ты облокачиваешься о дверной косяк. Между вами нет ни напрягающей тишины, ни волнительного трепета, только циркуляция и константы.       И Слава привычно сбегает, но: — Не стоит возвращаться, — говоришь ты, — я больше не стану ждать.