Пятнадцать человек на Сундук Мертвеца

Будь на то воля Джона, они вообще не говорили бы о… обо всем этом, потому что он даже не в состоянии это назвать. Но если уж у него есть возможность избежать дальнейшего допроса, он не преминет ею воспользоваться. Поэтому он спрашивает о том, что вертится на языке. — Почему ты не хочешь мстить Тичу? Это на тебя не похоже. Он поворачивается на бок, насколько может, и рассматривает Джеймса, который размышляет над его вопросом: прищуренные светлые глаза устремлены в потолок, губы подергиваются — по всей видимости, Джеймс обдумывает и отвергает идеи одну за другой. И все это время в голове звучит вопрос: «Ты когда-нибудь любил раньше, Джон?» — Я не против того, чтобы отомстить Тичу, — в конце концов говорит Джеймс. Он поворачивает голову, и их лица оказываются в нескольких дюймах друг от друга. Хотя в каюте никого нет, эта дополнительная иллюзия уединения почему-то необходима. — Но когда мы отобьем Нассау, это будет уже неважно. — После всего, что мы перенесли на острове — по его вине… — начинает было Джон, однако Джеймс, хоть и настаивал на его активном участии, перебивает. — Я посвятил мести десять лет своей жизни. Миранда под конец уже не могла это выносить. Мечтала поставить точку. Тогда я не понимал, как она может отказываться от всего, ради чего мы работали, за что мы сражались… но теперь… — Джеймс замолкает, и на его лице появляется сложное выражение. — Теперь ты хочешь быть фермером, — говорит Джон, в основном ради того, чтобы Джеймс улыбнулся. Быстрый взгляд зеленых глаз. Улыбка. — Не обязательно фермером. Мы могли бы заняться чем-нибудь еще. Услышав «мы», Джон вжимается лбом в плечо Джеймсу и просто дышит, потому что не может контролировать выражение своего лица. Вот еще одна причина, по которой он не хотел об этом разговаривать, и она не имеет отношения к балансу сил — он просто пытался защитить собственное душевное спокойствие. Он пережил столько всего: нищету, бессчетные драки, две ампутации, чертов остров, — и выжил. И теперь, лежа здесь рядом с Джеймсом, легко поверить, будто все это имело под собой какую-то цель и так или иначе вело его сюда. Слишком легко. Джон никогда особенно не верил в счастье. Кто знает — вдруг Джеймс обещает то, чего не сможет ему дать. Он по-прежнему лежит, уткнувшись в плечо Джеймса, поэтому следующий вопрос звучит глухо — но это, возможно, и к лучшему, потому что так Джеймс не распознает в его голосе ноток мольбы. — А если бы я попросил тебя все бросить? Джеймс слегка отодвигается, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Бросить что? Он качает головой: — Всё. Войну с Англией, попытки отвоевать Нассау. Что бы ты сказал, если бы я попросил тебя от всего этого отказаться? Мы могли бы поискать счастья в других краях и просто забыть об этой войне. Молчание. Он поднимает глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как на лице Джеймса начинает брезжить понимание. — Эта война на протяжении десяти лет определяла, кто я такой. И все-таки это не совсем «нет». Джон придвигается еще ближе, будто может выжать из него «да» силой. — Возможно, она определяла, кто такой капитан Флинт. Думаю, только тебе самому под силу определить, кто такой Джеймс. — Уловив колебание, он добавляет: — Не путай то, что ты говоришь другим, и то, что ты говоришь себе. По моему опыту — это не приводит ни к чему хорошему. Джеймс криво усмехается. — Когда это ты путал подобные вещи? — В последний раз? Когда говорил себе, будто не верю в тебя. Это заблуждение продлилось достаточно долго. Он даже умудрился организовать саботаж на испанском корабле прямо под носом команды Вейна, не слишком задумываясь, зачем это делает. Он не задавался вопросами до тех пор, пока в ногу не вонзился топор. Но, может быть, всё это имело смысл. Джеймс жив и находится здесь, рядом с ним. Он может принадлежать Джону — как никто другой никогда не хотел принадлежать. Он лихорадочно представляет себе разнообразные возможности — пока не видит глаза Джеймса. В них откровенный страх перед необходимостью выбора. — Ты действительно хочешь этого? Бросить войну, в которой у нас есть все шансы победить? Джон пытается удержать в сознании яркие картины, которые складывались там еще пару мгновений назад, но они бледнеют и тают, как сны после пробуждения. — Нет, — слышит он собственный голос. — Конечно, нет. Он не знает, что Джеймс угадывает в его тоне, но тот перекатывается на бок и обнимает его за талию, словно боится, что Джон уйдет. Как будто Джон может уйти сейчас — без ноги. Наверное, так лучше, говорит он себе, вдыхая запах Джеймса. С утра вновь проснулся бы прагматизм, и мысль оставить корабль и команду показалась бы странной причудой. Джеймс снова улыбается чему-то. Проходит несколько мгновений, и Джон в его объятьях не может не улыбнуться в ответ. — Что? — Ты не понимаешь, — говорит Джеймс, и в тоне его слышится глубокое изумление. — Ты подарил мне будущее. Мечту о будущем. После гибели Миранды я не мог даже представить себе этого. А если и представлял, это казалось предательством. А Томас… — он качает головой. — Сама мысль о возможности счастья долгие годы казалась недопустимой. Джон пытается представить себе, каково это — давать другому человеку такую власть над собой, но попытка обречена с самого начала: сам он всегда рассматривал счастье лишь как нечто сиюминутное и преходящее. Мысль, что Джеймс может положиться на него в поисках счастья для них обоих, откровенно ужасает. — Как ты можешь так верить в меня? — спрашивает он. — Разве ты забыл, кто я? — Ты Джон, — улыбается Джеймс. — Как ты говоришь, только тебе самому под силу определить, кто ты. Я просто поверю тому, что ты мне скажешь. Он целует Джона, мягко и медленно, будто у них впереди годы и годы. Джон никогда бы не поверил, что у него будет — это. Раньше он слышал слова поэтов о том, что любовь естественна для человека, и теперь думает, что она никуда не делась бы, даже если бы он попытался от нее избавиться. Впрочем, так и есть. Она никуда не денется. Много, много лет спустя он окажется на другом острове, с другой командой — и ветер донесет до них песню. И на мгновение сердце замрет в груди, потому что он поверит, что его прежний капитан жив, и вспомнит то, что пытался похоронить глубоко внутри — глубже, чем потерянные сокровища Флинта. В следующую секунду он встряхнется и пойдет дальше, как ни в чем не бывало, — как делал всегда. Потому что в конце концов только две вещи на свете имеют значение: жизнь — и золото, которое дает возможность ею наслаждаться. А Флинт давно уже отказался и от того, и от другого. Но до этого еще целая вечность — так что все это не имеет никакого значения. Человеку лучше всего, когда он живет здесь и сейчас, не слишком задумываясь о прошлом и будущем. Джону Сильверу это всегда хорошо удавалось. Поэтому сейчас Джон улыбается, и отвечает на поцелуй, и тянет рубашку с покрытых веснушками плеч. Он подается навстречу бережным рукам и шепчет слова ободрения между вздохами и поцелуями. Чуть позже он глушит смешок, уткнувшись в бедро Джеймса, и качает головой, удивляясь собственной готовности. Каюта залита солнечным светом. Высоко над ними поскрипывают снасти. Джон наслаждается моментом, позволяя себе поверить в эту минуту, что у них есть будущее, что им повезет и что их ждет жизнь после войны.