Пятнадцать человек на Сундук Мертвеца

— Быть может, я смогу предложить более приятную альтернативу? — говорит Сильвер. Флинт кивает: — Попробуй. Сильвер улыбается, глядя на него снизу вверх: — Давай я тебе отсосу, и мы забудем о разговорах. После едва заметной паузы Флинт выпускает его волосы и отходит. На подобное предложение можно было бы ожидать иной реакции. Сильвер даже не скрывает смятения, когда Флинт встает по другую сторону стола и вонзает в него стальной взгляд, будто на переговорах о дележе добычи. — А в следующий раз? — спрашивает он. Сильвер моргает: — Прости, что? — Какую приятную альтернативу ты предложишь мне, когда я в следующий раз попытаюсь поговорить? — Губы Флинта кривятся в недружелюбной усмешке. Он проводит пальцем по навигационному квадранту, лежащему на столе. — А каковы твои долгосрочные планы? Собираешься посвятить ублажению меня все обозримое будущее? Или просто надеешься, что я в конце концов сдамся и махну рукой на твое стремление избежать этой темы? Враждебные нотки в его тоне царапают, и Сильвер невольно повышает голос: — Меня удивляет твоя настойчивость, когда ты ясно видишь, что разговор мне неприятен. Глаза Флинта вспыхивают, и он наклоняется над столом, будто это и правда переговоры. Сильвер вцепляется в подлокотники кресла; в сознании отчетливо всплывает картинка из прошлого: когда их позиции были противоположны и это он спрашивал, чего ему ожидать. Интересно, уже слишком поздно ответить Флинту его тогдашними словами: «Продолжай думать»? Он готовится к нападению, не зная, с какой стороны оно последует, пока Флинт не заявляет: — Я знаю, почему ты не хочешь говорить об этом. О нас. Сильвер невольно вздрагивает при слове «нас». И, судя по торжествующему выражению на лице Флинта, тот это прекрасно видит. — Сперва я действительно не мог понять, — продолжает Флинт, внезапно переходя на светский тон и начиная расхаживать по каюте, будто читает лекцию. Это дает Сильверу возможность не смотреть ему в глаза, но напряжение не спадает. — Как получается, что мой расчетливый и чрезвычайно разговорчивый квартирмейстер отказывается обсуждать происходящее между нами, хотя это непосредственно касается его будущего? Это казалось мне невероятным. Потом я наконец вспомнил тот наш разговор — в лесу перед боем. — И что? — резко спрашивает Сильвер; он не понимает, к чему все идет, и его это тревожит. — Ты сказал, что мы друзья, — просто говорит Флинт. — Если бы меня спросили тогда, я бы решил, что ты сказал это в преддверии нашей возможной гибели. Но разве смерть не угрожает нам постоянно? — С завидной регулярностью, — осторожно соглашается Сильвер. — Поэтому я стал думать дальше. Ты сказал, что беспокоился прежде, как бы не пасть жертвой той же закономерности, что и другие мои близкие. Беспокоился, что будешь уязвим, оставаясь рядом со мной. Но затем ты, как мы оба помним, сказал, что больше не тревожишься. И назвал нас друзьями. Ловушка расставлена — Сильвер это чувствует. Но провалиться ему на этом месте, если он сам скажет хоть слово, чтобы она захлопнулась. — Я думаю, — медленно продолжает Флинт, глядя в окно каюты, — что если бы ты, как тогда в лесу, считал, что находишься в более выгодном положении, чем я, то не стал бы избегать этой беседы. Ты мог бы с легкостью направить ее в нужное тебе русло. Сильверу очень хочется перебить его, пресечь это направление мыслей, но он, кажется, растерял все слова. Интересно, сколько времени за прошедшую неделю Флинт провел, обдумывая все это? Сколько часов он лежал рядом и планировал этот проклятый разговор? Флинт разворачивается и пригвождает его к месту взглядом. — Что подводит меня к заключению: видимо, в данном случае ты считаешь, что находишься в менее выгодном положении. То есть ты либо думаешь, что твои чувства сильнее, чем мои, либо просто пока не уверен. Которое из двух предположений верно? — Ты воображаешь, что я знаю? — рявкает Сильвер. Он тяжело дышит. — Думаешь, я имею хоть малейшее понятие, дьявол тебя побери? Вероятно, он должен быть польщен, что Флинт не нянчится с ним, как с инвалидом или слабоумным, но он лишь чувствует, что его загнали в угол. Он и забыл, каким настойчивым может быть капитан, когда ему что-то нужно. Флинт не реагирует на вспышку. Он просто смотрит и ждет. Под его взглядом Сильвер начинает нервно ерзать, несмотря на боль, которую это вызывает в ноге. — Я сам себе не доверяю, — наконец говорит он. Каждое слово открывает перед ним новые глубины моральных страданий. — Я боюсь, что, несмотря на благие намерения, не буду полностью честен. Что введу в заблуждение и тебя, и себя. Флинт продолжает смотреть на него, не отводя взгляда. Лицо непроницаемо. Молчание затягивается, и Сильвера начинает мутить. — Ты когда-нибудь любил раньше, Джон? — Нет. — В горле пересыхает — совсем как там, на острове. — Откровенно говоря, до недавних пор я вообще не думал, что на это способен. — До недавних пор? — повторяет Флинт. Сильвер скрипит зубами. Почему только его чувства препарируются с таким тщанием? — Ты беспощаден в своей готовности использовать мои слова против меня. Я и забыл, каким ты можешь быть. Флинт осекается. Впервые с начала беседы он, кажется, колеблется — и даже, возможно, смущен. — Разговор получается односторонний, да? Сильвер кидает на него убийственный взгляд через каюту: — Прямо как бортовой залп «Моржа». — Он снова ерзает на месте и вздыхает. — Слушай, помоги мне выбраться из этого кресла, а? Край сиденья слишком давит на ногу. Флинт спешит ему помочь, и на несколько минут, пока Сильвер вновь не оказывается на койке, воцаряется благословенная тишина. Он украдкой наблюдает со своих подушек, как Флинт осматривается в поисках стула. И быстро принимает решение: протягивает руки и рывком опрокидывает его на койку. Только быстрая реакция помогает тому не упасть на культю Сильвера, но риск был просчитан. Правда, судя по разгневанному взгляду Флинта, тот не слишком ценит подобное проявление доверия. Флинту требуется некоторое время, чтобы расположиться удобно. Наконец он затихает и, подперев голову локтем, устремляет на Сильвера подозрительный взгляд: — Ты что, по-прежнему пытаешься избежать разговора? Сильвер всерьез думает, не спихнуть ли его на пол, но довольствуется тем, что выбивает руку у него из-под головы. И, когда тот наконец оказывается лежащим на спине, вытягивается рядом. — Доволен? — спрашивает Джеймс, напрасно изображая раздражение (уж кого-кого, а Джона этим не обманешь). — Я лишь хотел напомнить тебе, почему мы вообще об этом разговариваем. — Он указывает на то, как соприкасаются их тела. — Не мог больше смотреть, как ты расхаживаешь и нависаешь надо мной. Мне казалось, что я снова в кабинете у Элинор Гатри, прикован к дивану. Ты что, разговариваешь так со всеми своими любовниками? Джеймс уклончиво отводит взгляд в сторону. Джон чувствует, как внутри все холодеет. — У тебя были — любовники? После… — он не может заставить себя произнести имя. — После Томаса и Миранды — нет. — О. Они лежат молча. Он не знает, как на это реагировать, что думать и чувствовать по этому поводу. И предпочел бы, чтобы ему вообще не нужно было ничего думать и чувствовать, а можно было просто закрыть глаза и наслаждаться близостью Джеймса. Ощущение еще не утратило новизны — особенно без палящего солнца сверху и жестких камней снизу. — Быть может, разговор пойдет лучше, если задавать вопросы будешь ты, — наконец предлагает Джеймс, не сводя глаз с потолка.