For two

— Так может, разделим эту печаль на двоих? Сонхва стоит на крыше и прячет шею в высокий ворот ветровки. Еще немного, и его лицо окаменеет, оставшись навсегда грустным с безнадежным омутом черных глаз. Послышалось? Он оборачивается, окончательно ломая доверие к себе, и видит в обшарпанном проеме свое мутное отражение совести. Совестью оказывается Кисок, который вовсе не похож на его отражение. Просто когда-то Сонхва так считал: если он еще здесь — значит, есть смысл. Если он еще здесь — значит, все не так уж и плохо. Кисок — сумасшедший. Стоит в одном свитере и натягивает рукава до костяшек. Приглаживает сухие волосы, топчется на месте, совсем не готовый жить дальше, и подходит ближе. — Ты не сможешь. — Сонхва отводит взгляд на подгоняемую ветром чайку. Пар сказанных слов окутывает его лицо. Да, он прав. Кисок не сможет. Только вот жить без Сонхвы — сложнее. И он настолько запутался в себе, что уже не видит другого выхода. — Я всегда за тобой. Сонхва горько усмехается и скидывает куртку, молча проглатывая важное «ты должен жить» или «ты должен быть счастлив». Какая разница трупу до чувств человеческих. Да-да, трупу. Сонхва гниет изнутри и прикрывается фальшивой улыбкой. Кисок это замечает и подхватывает инфекцию одним лишь прикосновением к молочной коже. Сонхве, вообще-то, все равно, он остыл и смирился. Где-то в подсознании всплывает «да кому ты врешь?», но он привычно отмахивается, повторяя свое до боли заезженное «все в порядке». «Все в порядке» — каждую ночь вторит за ним Кисок, кусая кулаки и глотая слезы, душа себя простыней и притворяясь мертвым под утро. Он тоже сгорел. Сгорел окончательно, не в состоянии даже помочь или поддержать. — Тогда подойди сюда. Кисок молча обнимает Сонхву до хруста ребер, до слез, до прощения. — Я прощаю. И Кисок сейчас был бы счастлив, не будь перед ними бездна глубиною в 25 этажей без пути назад. Сонхва тоже не из сильных, но смотрит только вперед. Небо сверху слишком серое, а витрины снизу — яркие. Кисок напротив — как опора, поддержка, держит за руку и дышит в макушку. Стоит лишь сделать один шаг. В груди так больно ноет, что хочется вырвать сердце с корнями. Сонхва последний раз вдыхает парфюм и сжимает вязаный черный свитер. — И ты меня тоже прости. Ветер растрепал его с утра уложенные волосы по лицу. Кисок не видит его глаз, но знает, что он плачет. И от этого на душе остается гадкий осадок вины. Не справился. Не помог. Не защитил. Кисок приподнимает острый подбородок изодранной рукой и смотрит в глаза напротив. Сонхва знает, что он боится. Кисок — еще ребенок, носящий черные вещи и серьги в ушах. Быстро повзрослевший ребенок. Он закрывает глаза, чтобы не видеть это ходячее страдание. Кисок аккуратно касается губ, обхватывая руками впалые щеки. Последний, нежный и отчаянный поцелуй. Сонхва отвечает, обнимая того за шею и жмурясь. Они стоят с минуту, прежде чем кислород в легких закончится, а температура упадет на градус ниже. — Обещай, что встретишь меня на том свете. — голос Сонхвы срывается на шепот. Кисок соглашается хрипло, даже не думая прокашливаться. Он поворачивается спиной к обрыву и прижимает к себе Сонхву. Страшна не смерть, страшно неведение по ту сторону. Наверное, ему еще хочется жить. Северный ветер подталкивает в бок и вьет под свитером невидимую нить из оставшихся чувств. Вокруг размыто, как первая акварельная картина Сонхвы и первый трек Саймона Ди. Невесомость падения — последний подарок судьбы, и они улыбаются, когда чей-то крик оглушает, а за спиной отрастают пепельно-белые крылья.