Один дома

Чечен смотрел на Жана снизу вверх, сидя на полу и осторожно сжимая его голые бёдра. Тот стоял между его расставленных колен: тёмно-вишнёвые глаза сверкали из-под полуопущенных ресниц. Спину ему обжигал жар, исходящий от застывшего позади него Кая — от его обнажённого, худого, горячего тела. Нетерпеливое дыхание Кая касалось затылка, и Жан возбуждённо и опасливо поёжился, будто позади него — зверь, который вот-вот укусит. Серые глаза Чечена совсем потемнели. Он поднял руку и почти невесомо провёл пальцами по шрамам на теле Жана — под сосками шрамы уже зажившие, на правом боку — свежий, алой полосой перечеркнувший смуглую кожу. От операции. «Сейчас спросит — больно?» — подумал Жан и заранее качнул головой. Врал. Больно. Но это чепуха по сравнению с тем, что сейчас должно было произойти. С тем громадным, страшным, желанным. Решающим. Определяющим всё. Под рёбрами будто птица билась, пытаясь вырваться наружу. Чечен с нежностью проводит рукой по этим тонким рёбрам, легонько теребит напрягшиеся соски. Жан не выдерживает, шумно выдыхает. Он совершенно зажмурился, когда горячие пальцы Кая нетерпеливо стиснули его ягодицы. Уж этот точно не будет обращаться с ним, как Чечен — будто с невиданной драгоценностью какой-то. Чечен чуть потянул его на себя, и Жан, не открывая глаз, ухватился за его широкие плечи, вцепился пальцами изо всех сил, пока тот, поцеловав его в шею, бережно забирал в ладонь его вздёрнувшийся стояк. Жан замычал, он не мог больше терпеть, переступил с ноги на ногу, содрогаясь под их руками. Шептать пошлые, стыдные смешные словечки, прижиматься, принимать, впускать, задыхаться, пьянеть, лететь… Любить. Только любить. И всё. Это же так просто.