Now die and fucking love me!
15 ноября 2016 г., 22:51
He's drowning in himself again
My god, what a lovely sin
I guess there's nothing left to do
But have my way
***
Он снова утопает в себе Боже мой, какой милый грех Я думаю, что не остаётся больше ничего Кроме как, идти до конца***
Следующий день прошел тихо. Но не ночь. Ночь, для некоторых, была слишком напряженной, а для некоторых стала последней. Сэл отправился на кухню, убедившись, что отец принял снотворное, запитое крепким алкоголем. Ноги, через раз, подкашивались. Но голубоволосый был твердо уверен в своих намерениях. Раньше он никогда бы даже не подумал о таком, а теперь вот, уже, дрожащими руками, берет большой кухонный нож. Повзрослел? Может быть. Как можно тише покинув квартиру, носитель протеза направился дальше по коридору, проходя мимо лифта. Мысли все бились об стенки черепной коробки, будто толкая тем самым голубоволосого вперед. Сэл лишь рассчитывал, что, как и в прошлую ночь, новая соседка, тоже не станет спать, а, посреди ночи, покинет номер и направится к лифту. Скорее всего, Лиза даже ей успела дать карточку доступа. Зачем их нужно так много? Носитель протеза, крепче сжав руками нож, сел у двери номером 403. Он решил просто ждать. Терпеливо ждать своего часа. Прошло, от силы, несколько минут, когда замок, с тихим щелчком, позволил двери открыться. Об этом даже провизжал тихий, но будто ударяющий по ушам Сэла, скрип. Девочка, бегло выглянув и даже не подумав посмотреть за дверь, выскочила из номера, стараясь медленно и тихо прикрыть за собой дверь. Этого времени хватило, чтобы голубоволосый поднялся на ноги. Обрывки фраз будто затмевали взор, самостоятельно управляя телом. Носитель протеза уже, было, замахнулся ножом, но какая-то мысль, столь сильная, что просто отмела другие, заставила остановиться. Взгляд немного прояснился, показывая голубоволосому перепуганное размалеванное тоннами косметики лицо. Девочка лишь, тихо пискнув, хотела закричать и, видимо, распахнуть дверь вновь, но Сэл, бросив нож, повалил ту на пол, закрывая рот и придавливая к полу. Волосы, видимо, получившиеся такими после долгой накрутки, сейчас просто собирали всю пыль и грязь пола, пока что не получившего должного ухода. Голубоволосый, не зная, что делать дальше, все крепче держал соседку. Не зная, что еще можно сделать, паренек, будто в порыве, ударил головой об ее голову, почти что сразу вырубая ударом толстого, крепкого протеза. Поняв, что девочка не двигается, он подскочил, стараясь понять, что делать дальше. Глаза бегали то к ножу, оставившему после падения царапину на его же руке, то к потерявшей сознание соседке. Но, остановив свой взгляд на кухонном приборе, Сэл поднял его с пола, направляясь к лифту. Конечно, корнем проблемы была далеко не она. Лиза работает, почти что, все время. Это голубоволосый знал точно, вставляя небольшую карточку в отведенный под нее приемник. Когда лифт, наконец, выпустил паренька из оков тесной коробки, тот сразу направился дальше. Он чувствовал, как руки все сильнее дрожат с каждым шагом. Он чувствовал, как глаз, окруженный ожогами и немного обвисшей кожей, слегка дергался будто в такт шагам. Он чувствовал, как камень на сердце будто сорвал его вниз, уже не давая тому стучать в такт его шагам. У двери друга Сэл простоял несколько минут, не решаясь. Все кругом говорят, что проблемы нужно решать сразу. Что твое — то твое. Хотя вряд ли они имели ввиду людей. Но голубоволосый, за неимением другого, считал иначе. Даже люди для него, теперь, были собственностью. Он считал Ларри лишь своим. И потому открыл дверь, впуская свет из коридора в комнату. Сэл никогда себе в этом не признавался, но он, действительно, помешался. На человеке. Он считал, что с ним такого, точно, никогда не будет. Что он просто недостоин таких чувств. Все старались доказывать ему это. Кроме Ларри, будто давшего носителю протеза второе дыхание. Иногда, в тайне, он наблюдал за ним. Даже когда он спал. Потому он знал, что даже от включенного света тот не проснется. Голубоволосый, сразу отыскав выключатель, включил свет. Расположение всех многочисленных вещей он уже заучил. Будто это была его собственная комната. Потому к кровати он пробрался без труда, даже не останавливая взгляда на какой-либо детали, которые не менялись уже очень долго. Волосы рокера были разбросаны по всей подушке. Зато одеяло, довольно ровно, лежало, согревая того. Значит, лег спать лишь недавно. Ждал её? Сэлу было уже плевать на соседку. Он знал, что времени не так много. Вряд ли она просто забудет, как на неё был направлен нож, а после и то, как ее вырубили. Она точно позвонит копам. Потому голубоволосый, потратив на разглядывание друга лишь несколько секунд, медленно, стараясь, все же, не разбудить Ларри, забрался на кровать, усаживаясь поверх того. Появление нового веса, сначала, заставило того нахмуриться, а после проснуться. За это время Сэл отстегнул ремни протеза, давая тому свободно упасть на мягкое одеяло, но, отпружинив, приземлиться, с тихим стуком, на пол. Зрачки рокера слегка расширились, пока он разглядывал покрасневшую, местами обвисшую, кожу друга. Некоторые участки кожи были, сразу видно, пришиты. Кое-где она, вовсе, не прижилась и, видимо, была содрана. Это завораживало его, но и пугало. С чего бы голубоволосый, так трепетно относившийся к своему протезу и «тайне» внешности, вдруг решился открыться? Пользуясь секундным «подвисанием» друга, Сэл наклонился, целуя того обветренными, кое-где ободранными губами. Губы рокера оказались, как и всегда мечтал голубоволосый, немного жесткими, но теплыми. Темноволосый же, лишь упершись руками в плечи паренька, оттолкнул того от себя. Из губы, немного, но потекла кровь, показывая, что носитель протеза, все же, поцарапал ее своей. Сэл же, на секунду прикрывая глаза, что-то прошептал, что было заметно не только по движению губ, но и потому, как, через немного разодранную щеку, заходила ходуном челюсть. Голубоволосый, прикрыв рот друга рукой, вонзил в бок того нож, заставив взвыть и дернуться, лишь расширяя рану. Из глаз темноволосого, тонкими струйками, потекли слезы. По-видимому, тоже не сдерживая эмоции, носитель протеза тоже начал плакать, капая соленой жидкостью на чистое одеяло. Он, с некоторым усилием, провернул нож, заставляя рану становиться все больше и больше. — Просто подыхай и, блять, полюби меня!
