WWII

Мы ехали уже, должно быть, больше 12 часов. От тесноты и духоты кому-то то и дело становилось дурно, с разных сторон слышались стоны, плач, в конце вагона кого-то тошнило. Я покрепче прижал к себе Айка. Тот молчал всю дорогу, вцепившись в меня. Десятилетний ребенок вел себя куда сдержаннее многих взрослых. - Все будет хорошо, Айк. Держись рядом со мной, мы выберемся. Я старательно говорил как можно тише, прямо в ухо младшему брату. Ответом мне было все то же молчание. Думаю, он понимал, что к чему, даже лучше, чем я. От этого во рту становилось нестерпимо сухо. Или, возможно, от жуткой жажды. Я сглотнул и облизал губы. Язык как наждак. Я даже с трудом понимал, утро сейчас или вечер. Когда нас забрали? Кажется, это было ранним утром. Было еще темно. Значит, сейчас уже близится вечер. Я старательно пытался думать о чем-то разумном, чем-то, что упорядочило бы хаос внутри. Вдруг я почувствовал прикосновение пальцев - чтобы Айк не почувствовал, как дрожат мои руки, я до боли сжимал его, и он, видимо, понял, что нужно как-то успокоить меня. Брат посмотрел мне в глаза и медленно обнял за шею. Я прижал его, что было сил. Эти объятия унимали ужас, царивший в моей голове, намного лучше всяких мыслей и слов. Я не знал, где отец и где мама, и гнал прочь мысли о них. Когда нас забросили в этот темный, лишенный окон вагон, я четко осознавал – теперь я старший и единственный, кто может хоть как-то влиять и контролировать ситуацию. Через какое-то время я заметил, что мы замедляемся. Раздался тяжелый скрип, людей пошатнуло сначала в одну сторону, затем в другую, некоторые попадали, другие шокировано завозились. Вагон остановился. Но ничего хорошего это, конечно, не предвещало. Я весь напрягся, услышав грубую немецкую речь. Затворы были сняты, и в глаза неожиданно ударил свет. Людей выволакивали из вагона кучами, сгребали в группки, я заметил немцев в белых халатах у входа в серое безликое здание. Внутри все сжалось, когда Айк мертвой хваткой вцепился мне в руку. Прежде чем лапы нациста успели сцапать нас, я спрыгнул из вагона и постарался примкнуть к толпе пленных, таща за собой Айка. Что-то тут же рвануло нас назад. - Еврейские пидоры пожаловали, - прорычал, сплюнув, огромный немец, державший Айка практически на весу, как пушинку. Я потянул брата на себя в каком-то бешеном отчаянии. Хотелось закричать, что это мой младший брат, что он даже не еврей, что его не должно тут быть, но получалось лишь хрипеть и царапаться, пытаясь ударить противника. Как жалко… - Еврейская крыса! За этим возгласом последовал удар прикладом, от которого я чуть не потерял зубы. Мир померк, пошатнулся, рухнул, разбился. Когда картинка перед глазами частично восстановилась, я обнаружил себя на руках какой-то женщины. По-прежнему живым и по-прежнему в толпе вновь прибывших. - Все хорошо, успокойся, все будет хорошо, - шептала незнакомка, вытаращив пустые глаза. Кажется, она называла меня каким-то чужим именем, от чего становилось еще дурнее. Может быть, у нее забрали ребенка? Руки заходили ходуном, когда я осознал, что Айка больше нет рядом. *** Руки немного нервно поправили галстук в третий раз. Несмотря на сильное волнение, на губах унтер-офицера играла обычная улыбка - только левый уголок губ поднят чуть выше, чем правый. Один короткий выдох - пора отправляться. - Не подведите меня, герр Картман, - прошептало на прощание отражение в зеркале. Это место было адом. Это было доподлинно известно всякому, кто слышал о нем достаточно много. Эрик Картман слышал действительно много, даже больше, чем хотелось бы. И стремился в этот ад. Как и почему так вышло - на все были свои причины. Когда Эрик чего-то хотел - он добивался своего так или иначе. Поэтому сегодня он был здесь. Сегодня, в этот солнечный полдень, когда вагоны с евреями наконец прибыли, ему предстояло стоять рядом с начальством и следить за порядком. Картман лениво скользил взглядом по толпе. Для него в этом не было ничего интересного - всего лишь масса. Мясо, которое так или иначе пойдет в расход. Он не испытывал ни жалости, ни отвращения - даже когда пристрелили кого-то слишком прыткого. Еврей упал как подкошенный, пыльным мешком в сухую траву, после чего его пнул под ребра находящийся неподалеку надзиратель. Судя по реакции подстреленного, он был уже трупом. Его быстро подняли и унесли, как мусор. Эрик проследил взглядом, как руки подстреленного волочатся по земле, и скучающе поднял глаза к небу. Набежали тучки, а значит скоро жара спадет. Слишком жарко для осени. Этот день прошел бы так же, как любой другой, даже несмотря на то, что сегодня молодой унтер-офицер впервые встречал толпу военнопленных преступников, если бы внезапно среди серой массы вновь прибывших Эрик не увидел яркое, совершенно лишнее пятно. Ядерно-рыжие волосы, взвивающиеся облаком над жидовской головой, хмурые брови и изможденный вид почему-то зацепили Картмана так, что на какое-то время он вообще лишился способности думать о чем-то еще, да и вовсе забыл, кто он и где находится. В момент, когда он наконец начал возвращаться к реальности, еврей встретился с ним взглядом. Затем нахмурился еще больше и даже, кажется, скривил свою нахальную морду. Эрик медленно сглотнул и понял, что это - оно... Он узнает номер этого еврея, отыщет его барак и добьется того, что... он пока не знал точно, что - но определенно хотел узнать.