Feeling Good

      За, возможно, не столь долгое, но достаточно тесное общение с Наполеоном Соло, Илья понял, что пьет тот довольно-таки часто, зато напивается редко. И его это вполне устраивает, но в те дни, когда его американский партнер собирается нажраться, Илья морально готовится весь день к тому, что придется тащить его на себе, выслушивать его пьяный бред и делать все то, что, наверное, делают друг для друга только очень близкие друзья.       Если Соло напивается, то основательно, из-за этого никогда не делает это во время работы, и Илья понимает, что, наверное, если бы он не помогал, то с Соло ничего бы и не случилось. Но все равно оставлять его пьяным в каком-то непонятном баре не хочется. Так же он понимает, что с учетом того, через что им приходится проходить вместе, в каких передрягах бывать, думать о том, что с Наполеоном может что-то случиться, потому что тот пьяный — сущий бред. Тот, наверняка, и раньше напивался как скотина и раздражал всех окружающих его людей своим поведением и ничего, выживал же как-то.       Илья это понимает.       И, тем не менее, его чертов напарник прямо сейчас висит на его плече и поет какую-то очередную песнь Нины Симон. И будто бы специально наступает на мелкие лужи, образовавшиеся после дождя. И петь, между прочем, тот совсем не умеет.       — Просто скажите, что я люблю его, — протягивает Соло, поворачивая голову к нему. Белки его глаз совсем немного покрасневшие, губы влажные и растянуты в улыбке, а голубые глаза кажутся еще ярче, чем обычно. Он смотрит на Илью, ни на секунду не отводя взгляда. — Я полюбил его с самого начала.       — Мало верится, ковбой, учитывая то, что ты стрелял в меня, — отшучивается Илья, стараясь скрыть легкое смущение. Он знает, что это всего лишь песня, но то, как Соло смотрит на него… Илье не нравится, какие эмоции это вызывает внутри него.       Но Соло, кажется, вообще все равно на его слова, вряд ли он вслушивается в них       — Просто скажите, что он нужен мне, — поет Соло, все так же глядя на него и еле перебирая ногами. Илья думает, что если он хоть на миг отпустит Наполеона, тот грохнется на асфальт и, скорее всего, заснет. — Как розам нужен дождь…       — Горе луковое, — на выдохе произносит Илья, все так же отчаянно краснея. Это всего лишь песня, а Соло всего лишь пьян. И им осталось несколько метров до их квартиры. Илье кажутся они чертовой вечностью.       Соло останавливается, упирается носом в место между его шеей и плечом и что-то говорит, идти у того получается с трудом, а кожей Илья чувствует его влажные губы.       На улицах Лондона как всегда промозгло, и если Илье в своей обычной куртке-поло не так уж и холодно, то Соло где-то посеял свой пиджак. Тот не чувствует холода из-за алкоголя в крови, но Илья знает, что завтра тот будет довольно долго оплакивать потерянный пиджак очередного «самого любимого костюма, Угроза, что бы ты понимал в одежде, у самого одна водолазка и одна ужасная куртка».       — Что? — переспрашивает Илья, не понимая, что говорит Соло. Он отстраняет его от себя, продолжая удерживать теперь за плечи. Приходится чуть наклонить голову, чтобы смотреть ему в глаза, они слишком близко стоят.       — Я устал, Угроза, — просто говорит Наполеон и со вздохом отворачивается от него. Он делает шаг, прежде чем Илья опять подхватывает его под талию. И даже себе не хочется признавать, что, наверное, и не нужно. Соло сейчас явно смог бы дойти самостоятельно.       — Мы уже близко, — Наполеон лишь кивает, а потом опять начинает напевать мелодию этой песни уже без слов.       Когда они заходят в их небольшую квартиру, Наполеон тут же скидывает туфли и, немного шатаясь, идет к своей комнате. В квартире не убрано, и первой мыслью Ильи было немного прибраться, но потом, слыша ощутимый хлопок дверью, он решает пойти к Соло.       Он снимает с себя куртку и обувь, потом и водолазку, чтобы остаться в легкой майке под ней, и медленно открывает дверь. Соло не раздевшись, лежит поверх покрывала и смотрит в потолок, даже не переводя на него взгляд.       И когда Илья заходит и видит его, то не может не усмехнуться. Растрепанные вьющиеся волосы, чуть красные щеки, часто вздымающаяся грудь и грустный взгляд. Видимо, Соло начинает потихоньку отходить. Илья и сам ненавидит такое состояние, когда вроде бы еще пьян, но уже не чувствуешь себя хорошо.       — Просто скажите, что я люблю его, — опять пропел он, но в этот раз тихо, почти шепотом. — Скажите, что полюбил его с самого начала.       Илья глубоко вздыхает и подходит к нему. Соло все так же не смотрит на него, когда Илья начинает расстегивать на нем рубашку, просто позволяет делать это. Курякин не впервые переодевает его, но и не сказать, что это приходится делать часто.       — Угроза?.. — зовет его Наполеон, а Илья поднимает на него взгляд. Тот уже лежит с закрытыми глазами, только иногда приподнимается для того, чтобы помочь стянуть с себя вещи.       — Что?       — Останься. — Илья откидывает рубашку и принимается снимать с того штаны.       — Я никуда не ухожу, — говорит Илья, чуть хмурясь. Он отстраняется и достает одну из пижамных рубашек, а потом усаживает Соло, который наконец открывает глаза. Тот смотрит на него с такой печалью, что Илья невольно закатывает глаза. — Сто раз говорил: не нажирайся, если не можешь. — Илья накидывает на его плечи рубашку, а Наполеон медленно просовывает в нее руки. Когда он старается застегнуть ее, Илья просто отводит его руки и сам начинает делать это. Они сидят непозволительно близко, настолько близко, что в какой-то момент Соло наклоняется и касается его лба своим лбом.       — Никому не отдам тебя, Угроза. — Курякин поднимает на него удивленный взгляд. От Соло пахнет его одеколоном и сильно алкоголем. Тот сидит с закрытыми глазами. — Ни КГБ, — Наполеон со вздохом отстраняется и укладывается на подушки, а Илья продолжает удивленно смотреть на него. И, черт возьми, хорошо, что Соло не видит, как сильно горят его щеки от чертового смущения. Он устал его испытывать. Это неправильно. Неправильная реакция на неправильные слова неправильного человека. — ни Габи, ни русской Машке или на ком ты там жениться должен в своих Советах.       — Тебе завтра будет стыдно за свои слова, — резко говорит Илья, накрывая его одеялом. Наполеон опять приоткрывает глаза, а потом мягко улыбается.       — Вряд ли. — Илья хочет встать, но Наполеон удерживает его за руку, не позволяя. И, конечно, если бы Илья захотел, он бы с легкостью вырвал руку, с легкостью исчез бы из этой комнаты и сделал бы вид, что ничего не происходит, списал бы все на алкоголь, но он не может. — Угроза, ты мой. С этим тоже вряд ли что-то можно сделать.       — Завтра, между тем, как ты будешь блевать в обнимку с толчком и жаловаться на головную боль и вселенскую несправедливость, вспомни, что я говорил, что не надо, мать твою, напиваться до такого состояния. — Соло начинает тихо смеяться, а потом широко зевает и поворачивается на бок, отпуская наконец руку Ильи, которую все это время держал в своей.       — Судя по всему, — с улыбкой начинает он, — ты любишь меня и блюющим.       Илья резко поднимается на кровати и в два шага оказывается около двери. Он на секунду поворачивается к Соло, прежде чем выключить свет и выйти.       Прислонившись к закрытой двери спиной, он прикрывает глаза и тяжело вздыхает. Что же, черт возьми, с ним творится? С ними двумя. Когда это началось, почему он позволил этому начаться и не может остановить?       — Никто и не спорит, Ковбой, — тихо говорит самому себе Илья, прикрывая глаза. Все силы будто в раз покинули его. Он не может об этом думать. Не может и не хочет, потому что знает, из этого не выйдет ничего хорошего.       Следующий день начинается для него не самыми приятными звуками, доносящимися из общего туалета, и Илья, протирая глаза, поднимается со смятой постели и идет на кухню, чтобы налить Наполеону рассол от похмелья.       Он пропал, понимает он.       И отпаивая ужасно выглядящего Наполеона, сидящего в обнимку с толчком, Илья впервые так отчетливо понимает это.