Пепел Агапе: Корея 2018

      Юрий открыл глаза и слегка вздрогнул. Наконец-то посадка. Широко зевнув и потянувшись, как большой ленивый котяра, Плисецкий посмотрел в иллюминатор. Родной Санкт-Петербург. Два с половиной года он не был дома, но все равно на душе стало теплее при мысли о том, что снова можно будет пройтись по прохладным живописным улочкам, посмотреть, как разводят мосты, послушать родную русскую речь (хотя что там говорить — в Нью-Йорке русская речь тоже слышалась часто). Он не врал сам себе и прекрасно понимал, как сильно тосковал по этому городу, по этой стране. — Ты в Пиндостане витамин роста, что ли, жрал горстями?! Совсем обнаглел так вырасти?!       Плисецкий не сдержал смеха, подходя к приятелю, ожидавшему его в зале аэропорта. Отабек смотрит недовольно, но непонятно, из-за чего он сердится — из-за задержки рейса или из-за того, что теперь Юрий даже выше него. — Это ты, наверно, стероиды лопаешь, а я честный фигурист, — Плисецкий оскалился в белоснежной улыбке и, одной рукой приобняв Алтына, хлопает его по плечу.       Они вместе садятся в такси, и Юрий смотрит в окно так, словно он впервые в этом городе. Отабек же, в свою очередь, снова надевает маску спокойного и невозмутимого парня, ведь бурные эмоции он демонстрирует только при тех, кто ему близок. — Ну, и какой теперь рост? — небрежно спрашивает он — Чё? — Плисецкий повернулся к нему, а потом ухмыльнулся. — Сто семьдесят три. — Ну ты и дылда, — цокнул языком Алтын, скрестив руки на груди. — Это не так уж много, — усмехнулся Юрий, удобнее устраиваясь на сиденье. — Десять сантиметров за два года — это много, — категорично покачал головой казах.       Плисецкий промолчал. Да, он и сам удивился, как изменился за это время. И выше стал, и шире в плечах. Трудновато, наверное, будет людям теперь называть его «Русской феей». Хотя, надо признать, внешность у Юрия по-прежнему оставалась ангельской. Золотистые волосы теперь касались плеч, изумрудно-зеленые глаза были всё также прекрасны, а тело Плисецкого было таким, что хоть скульптуры с него лепи. Не качок, конечно, но было видно невооруженным глазом — со спортом этот парень в дружбе. — И давно ты в Питере живешь? — в свою очередь поинтересовался Юрий.       Казах широко улыбнулся. — Уже почти год. Кстати, я думал, что ты будешь жить в квартире Виктора. Все равно же он в Японии.       Плисецкий едва заметно поморщился. — Нет уж. Хватит с меня Виктора Никифорова. Я и так жду, когда уже пройдут эти три грёбанных дня… — Точно! — Алтын поглядел на Юрия. — У тебя ж день рождения!       «Скорее, день освобождения», — мелькнуло в голове у будущего именинника. — Что делать будешь? — В смысле? — он не сразу понял, о чем речь. — А, это… — Плисецкий задумчиво потер подбородок. — Да вот, подумываю хату себе купить. Устрою там притон, тебя работать заставлю…       Отабек отрывисто рассмеялся. Наконец, машина остановилась и припарковалась. Парни вышли на заснеженную февральскую улицу, и, поежившись от холода, Алтын пригласительно указал рукой на подъездную дверь. — Еще посмотрим, кто на кого работать будет.       Юрий закатил глаза и, перехватив получше ручку любимого пятнистого чемодана, покатил его к дому. Ничего, три дня пролетят быстро, и Плисецкий с чистой совестью сможет сказать, что ему больше не нужен никакой Виктор Никифоров. Совершеннолетие станет действительно переломным моментом в его жизни. Это было вне всяких сомнений. *** — Вот, могу показать вам еще эти три варианта. На мой взгляд, превосходные квартиры: светло, просторно, почти в центре. Ремонт, дизайнерская мебель и всё под ключ. Вам нужно будет только привезти свои вещи, и уже можно там жить!       Плисецкий уже начинал уставать от бесконечного трещания агента по недвижимости. Снова и снова она указывала на экран, демонстрируя планировку, фотографии, прочую информацию о продающихся квартирах. Юрий вдруг снова захотел стать семнадцатилетним. Конечно, он отлично отметил совершеннолетие, хоть и из друзей с ним был только тот же Отабек, но они неплохо оторвались в одном из самых больших клубов, прогулялись по улицам, а потом снова отметили день рождения, но уже в другом клубе. Хотя голова на следующий день болела так, что ее хотелось оторвать и выбросить в окно. Но теперь Плисецкому казалось, что жбан у него гудит даже больше, чем в тот раз. — Блин, а можно хотя бы телек вырубить, задолбал уже?! — наконец, прорычал Юрий, злобно зыркнув в сторону плазмы, стоящей в большом общем кабинете в «мягкой зоне», где располагался журнальный столик и несколько диванчиков. Проклятая техника всё бормотала всякую херотень, начиная от рекламы прокладок, и заканчивая молоком «Бабка в пельменной». Не очень громко, но чертовски раздражающе. — Да, конечно, — белозубо улыбнулась риелторша и поднялась, направившись к телеку и нарочито сильно виляя бедрами почти перед самым носом Плисецкого.       Юрий уже не в первый раз замечал внимание к его персоне со стороны слабого пола. Ну еще бы — он теперь взрослый мужчина, да еще и двукратный чемпион мира по фигурному катанию, красавчик с деньгами и славой — что еще нужно? Плисецкий поморщился и уже было хотел отвернуться обратно к столу риелторши, как обрывок фразы, долетевший до его ушей, заставил его замереть. -…Никифоров был госпитализирован сегодня ночью с подозрением на инфаркт… — СТОЯТЬ! — рявкнул Юрий, всем телом поворачиваясь в сторону телека. Девушка от неожиданности аж подскочила и чуть не рухнула со своих тринадцатисантиметровых шпилек, но успела удержаться. — ПРИБАВЬТЕ ЗВУК! — снова громко прорычал Плисецкий, не сводя глаз с экрана, на котором появилась фотография с такой до боли знакомой улыбающейся физиономией.       Риелторша кивнула и, взяв со столика пульт, добавила громкости. Ведущая новостного блока на каком-то молодежном канале продолжала делать ошарашенное лицо и размахивать руками с наманикюренными пальчиками. — Вы знаете, мне кажется, что Виктору следовало бы вернуться домой. В самом деле — он уже почти три года не принимает участия в соревнованиях. Как я слышала, он выступает теперь изредка в ледовых шоу, да и то в японских.       Соведущий девушки, парень довольно-таки педерастического вида, хохотнул и перебил ее: — Конечно, новость не веселая, но я считаю, что кто-то сам виноват. А теперь вот — на тебе, Витюша, «Карвалольчик».       Оба ведущих по-гиеньи рассмеялись, а Юрий, который просто впал в бешенство от всего этого, вскочил и сжав кулаки, легонько пнул стул, направляясь к выходу. — По… погодите, а как же варианты? — хлопая ресницами, растерянно спросила риелтор, глядя вслед уходящему Плисецкому. — Пизды получит эта лошня! Без вариантов! — прорычал тот уже из коридора, громко топая и покидая агентство.       «Да как ты мог, скотина?! Кто позволил тебе в больничке оказываться?! Я… Да я…».       Он даже мысленно не мог найти слов, чтобы выразить злобу и смятение, которые вселила в него так внезапно обрушившаяся на его голову новость. У Виктора инфаркт?! Это шутка такая? Ну, если уж Никифоров решил пошутить, то и Юрий в стороне не останется…       Через восемь часов самолет уносил двукратного чемпиона мира в Токио. И одному богу было известно, что ожидало Плисецкого там. *** — ТЫ!       Юри подскочил, опрокидывая на себя чашку с недоеденным рисом. Услышав этот голос, Кацуки закрыл глаза, на секунду мысленно выразив робкую надежду, что ему показалось. Но это самое «показалось» исчезать явно не собиралось. — Это что за херня?! Какого чёрта этот придурок в больнице?!       Юри обернулся и затравленно поглядел на стоящего в дверях Плисецкого. Тот же, в свою очередь, выглядел, как гора, прущая на Магомета. Как бык на корриде: его ноздри раздувались, взгляд был полон гнева, а в мозге, похоже, было только одно желание — прибить завтракавшего япошку на месте, затоптать, разорвать и растащить остатки бренного тела по окрестностям. — Юрий? — наконец, выходя из ступора, тихо произнес Кацуки. — Нет, блять, английская королева! — рявкнул Плисецкий, проходя через всю комнату и хватая Юри за грудки. — Что с Виктором?!       Японец вздохнул и, положив ладони на руки Юрия попытался их убрать от своей майки. — Давай ты сначала отпустишь меня? — спокойно сказал он. — С Виктором всё будет хорошо. Инфаркта не было.       Плисецкий аж зарычал от ярости и с омерзением отпустил Кацуки, выпрямляясь. — Рассказывай, — потребовал он уже более нормальным тоном.       Поднявшись на ноги, Юри стряхнул с одежды остатки риса и, заглянув в глаза стоящего напротив Юрия, со вздохом сказал: — Вечером Виктору вдруг стало плохо. Это было очень неожиданно, мы все перепугались. У него заболело в груди, ему стало трудно дышать. Мы вызвали «скорую», и они заподозрили инфаркт и увезли его в больницу. Я поехал с ним. Но сейчас говорят, что инфаркта не было. Но это похоже на ишемию.       Японец опустил голову и выглядел в этот момент очень огорченным. Но это нисколько не смягчило Плисецкого. Даже наоборот, разозлило. — Он остался здесь, с тобой. Почему ты не мог хоть немного повлиять на него?! Он же по-любому продолжал тут постоянно жрать котлеты, забив на себя!       Подняв глаза на Юрия, Кацуки едва заметно кивнул, помолчав немного. — Я хотел бы сказать что-то против твоих слов. Но я понимаю, что ты прав. Виктор и в самом деле занимался всё это время моими тренировками и всё реже выходил на лёд сам. Наверное, в этом и в самом деле есть моя вина.       Вместо ответа Плисецкий развернулся и пошел к выходу. Остановившись в дверях, он небрежно бросил через плечо: — Ты идешь уже или нет? — Куда? — В больницу, блин! Надо открыть этому кретину, кто он такой есть!       Юри, спохватившись, вышел на улицу вслед за Плисецким. Это было так странно. Они не виделись почти три года, и вот теперь, узнав о том, что случилось с Виктором, Юрий примчался за тысячи километров, забыв обо всём. Какое-то неприятное чувство сковало сердце Кацуки, но вслух он не сказал ничего. Может, это просто его домыслы… ***       Виктор проснулся минут десять назад, но не чувствовал себя выспавшимся. Жесткая больничная кровать нисколько комфорта не добавляла, от белоснежных стен и потолка немного болели глаза. И угораздило же попасть сюда…       Дверь приоткрылась, впуская в палату слегка взлохмаченного Юри. Никифоров перевел на него сонный взгляд лазурно-голубых глаз и слабо улыбнулся. — Юри-и-и! Ты пришел, кацудончик!       Кацуки-кивнул, улыбнувшись в ответ, и Виктор удивился: почему его улыбка выглядит какой-то… виноватой? — Доброе утро, Виктор. Как ты себя чувствуешь? — Что за вопрос, кацудончик? Конечно, лучше всех! — соврал Никифоров. — Проходи.       Японец замялся. — Эм-м-м… вообще-то я пришел не один…       Виктор не успел задать вопрос, как ответ на него сам довольно резко распахнул дверь и вошел в палату, привычно держа руки в карманах куртки. — Твою мать… — Плисецкий смерил Никифорова оценивающим взглядом. — Ну ты и развалина.       Было бы неправдой сказать, что Виктор не был удивлен. Он даже впал в легкое оцепенение, но потом снова улыбнулся. — И я рад тебя видеть, Юрио.       Юрий цокнул языком и ногой пододвинул стоящий рядом с кроватью пациента стул. Плюхнувшись на него, но так и не вынув руки из карманов, парень исподлобья зыркнул на бывшего опекуна. — Так и знал, что ты как всегда сделаешь рожу кирпичом. Как будто у тебя всё замечательно. — Ну что ты, я намного красивее миллиона кирпичей. И у меня действительно всё отлично, — хохотнул Никифоров. — И у тебя, похоже, тоже: вон как вырос, возмужал.       Плисецкий скривился. — Меня сейчас стошнит от таких речей. Я-то стал только лучше. А ты, как мне сказали, превращаешься в жирного кабана и нихрена не делаешь.       Виктор взглянул на Юри, и тот покраснел и, не в силах поддержать зрительный контакт, отвернулся к окну. Пятикратный чемпион снова повернул голову к Юрию. — Прямо так и сказали? — он чувствовал, как Кацуки буквально съежился, переминаясь с ноги на ногу у стены. — Что ж, это интересное предположение. — Да какое предположение?! — взорвался Плисецкий. — Это невооруженным глазом видно. Что, Витюша, допрыгался? Пожрал котлеток?!       Он и сам не понимал, почему это НАСТОЛЬКО сильно волнует и злит его. Он же «отпустил» Никифорова уже давно. Так какого черта?! Почему так хочется поколотить Виктора, чтобы вбить в него, наконец, осознание того, что он слишком наплевательски относится к себе и своему здоровью.       Похоже, сказанное несколько задело Никифорова. Он перестал улыбаться и, закусив губу, задумчиво произнес: — Знаешь, Юрио, я много работал для того, чтобы стать тем, кем являюсь. И мне кажется, я заслужил право на отдых.       «Тебе тридцатник, а ты ведешь себя, как легкомысленный подросток». Внутри Плисецкого просто пробудился вулкан, выбрасывая облака пепла, пыли, потоки магмы и лавы. О чем говорит этот идиот?! — Ты хотел сказать — право на ожирение? — Юрий поднялся, собираясь уходить. — Что ж, похоже, живя со свиньей, можно и самому превратиться в хряка…       Эти слова были сказаны по-русски, и Виктор понял, что сделано это для того, чтобы подчеркнуть различие между Юри и ним самим. Вот только почему Плисецкий снова зовет Кацуки свиньей? Этого давно не делает уже даже Никифоров. Неужели прежняя обида еще живет в сердце Юрия? Всё это было действительно странным. — Я разочарован.       Дверь за Плисецким закрылась. Кацуки подошел к кровати Виктора и, взяв его за руку, тихо сказал: — Прости, что не заботился о тебе так, как ты обо мне…       Никифоров тепло улыбнулся и прикрыл глаза. — О чём ты, кацудончик? Я всегда чувствовал твою любовь. Иначе я бы давно уехал. — Ты всегда умел удивлять меня. И я понял, почему. Ты сам по себе удивителен, Виктор.       Чемпион щелкнул Кацуки по носу и легко рассмеялся. — Ну конечно, глупый. Я же звезда.       Юри усмехнулся. Хотя какое-то тягостное чувство всё же залегло где-то в глубинах его души. Он понимал, что всё это сказано лишь для того, чтобы Кацуки успокоился. «Неужели ты до сих пор не открылся для меня полностью? Почему, Виктор, почему? Я же люблю тебя и готов на всё ради тебя. Разве тебе так сложно быть со мной полностью откровенным?». Обида грызла Юри, но он не хотел ссориться. Быть может, однажды настанет тот день, когда они с Виктором будут знать и чувствовать друг друга на сто процентов. Ему так хотелось верить в это.