О переменах
12 ноября 2016 г., 00:13
— Что это?
— Что? — отзывается Спок, слегка вздрагивая, услышав встревоженный голос, и нарочито спокойно отжимает губку, которой до этого битый час методично натирал одну и ту же стеклянную колбу.
Все попытки этим вечером не обращаться к матери правой стороной лица рассыпались прахом (ну разумеется). От зоркого её глаза никогда не ускользают такие вот мелочи, как их не прячь. И кто в этом доме единственный не-телепат?
— Спок, господи… Можно? — Споку не остаётся ничего, кроме как расстроенно кивнуть, и тогда Аманда мягко берёт его подбородок двумя пальцами, осторожно поворачивая лицо на свет. Конечно же, присутствие зеленоватой ссадины на скуле Спока тут же становится не менее очевидным, чем наличие на его лице носа или бровей.
Спок понуро отворачивается обратно, окуная руки в мыльную пену, и слышит тяжёлый вздох. Чувствуя смутную вину, он старается не хмуриться, «держать лицо», и что не так уж и приятно, именно сейчас ему удаётся. А вот утром, когда это действительно было важно, нет. И за это пришлось поплатиться.
— Прости.
— Спок, — мать осторожно кладёт руку на его плечо и он, с теплотой приняв волну исходящего сочувствия, удивлённо отмечает, что каким-то непостижимым образом стал значительно выше, а ведь ещё в конце прошлого года ему приходилось вставать на цыпочки для ежегодного деньрожденного поцелуя в щёку. — Ты ни в чём не виноват, не нужно извиняться. Расскажешь что именно произошло?
— Не думаю, что… Это будет приемлемо.
— Милый…
По едва заметному движению воздуха за спиной, Спок догадывается, что Аманда качает головой, и в животе ещё туже сжимается неприятный, болезненный ком. В такие моменты он осознаёт себя особенно ошибочным.
Его мать, землянка, оказалась достаточно сильной, чтобы ежедневно, из года в год выносить все трудности быта на чужой, отнюдь не самой дружелюбной планете, а вот он… Он просто не может.
Споку привычно чувствовать себя иным, неподходящей к основной массе винтиков в механизме деталькой, вечно мешающей слаженной работе остальных. На Вулкане он, кажется, досаждает сверстникам лишь одним своим существованием. Он никогда не бывает вовлечён в отстранённые дискуссии за пределами учебных аудиторий, за исключением, конечно, тех, в которых его пытаются дискредитировать издёвками, выводя на эмоции. Впрочем, и преподаватели относятся к нему обычно не слишком непредвзято.
Вулканцы пытаются убедить всю вселенную, а в первую очередь самих себя, что держат эмоции под контролем, но Спока то и дело обдаёт с ног до головы неодобрительным холодом, душным презрением, противной тягучей индифферентностью. Он привык к этому ещё в раннем детстве, и на провокации не отвечал почти никогда, за исключением участившихся в последнее время не слишком приятных инцидентов. Таких как сегодня.
— Я поговорю с твоим отцом, — произносит Аманда решительно, спустя несколько мгновений молчания.
Спок, резко обернувшись, восклицает почти умоляюще:
— Мам, пожалуй… ста! — тут же устыдившись своего порыва, он проглатывает окончание фразы и хмурится.
— Это неизбежно. Он, конечно, предпочитает закрывать на всё это дерьмо глаза, но я — не он, и я не буду. Это повторяется слишком часто, какого чёрта? Я позволяла всякое отношение к себе, но ты… ты мой сын. Я не могу этого выносить. Ты достоин самого лучшего. Я это знаю, ты это знаешь, и Сарек должен это понять.
Спок знает, что Сарек не поймёт, и это, пожалуй, страшнее всего. Спок всегда так хотел быть хоть немного похожим на отца, но все попытки просто рассеиваются по ветру, плавятся на солнце, оборачиваются буквально ничем, и от родителя по отношению к нему всё ещё исходит разве что недоумение в стиле: «И это мой отпрыск? Ну и ну». Никогда не гордость. Не понимание. Не поддержка.
Неприятное… предчувствие только усиливается ночью, когда он слышит из соседней комнаты спор на повышенных тонах. В основном поначалу тон повышает, конечно, только мама, а отец ведёт себя вполне по-вулкански, и это наверняка злит Аманду ещё больше.
Спок берёт с полки арфу и начинает тихонько перебирать струны, а потом слышит, как впервые почти кричит его отец. И тогда он начинает играть громче.
Утром приходит осознание, что эта ночь стала в какой-то мере переломной, и ничего уже не будет как прежде. Впрочем, не сказать, что раньше было так уж хорошо.
Сарек не говорит ничего, лишь отводит глаза.
-
Через неделю его снова втягивают в конфликт, и отца вызывают к руководству учебного заведения. Спок старается не подслушивать, но всё равно случайно ухватывает из контекста несколько слов, которых… достаточно. «Землянин, эмоции, не в состоянии, тень на репутации, ну вы же понимали, на что шли…» Отец не то чтобы особенно за него заступается. Если быть честным с самим собой, не заступается совсем. Спок не чувствует жгучую обиду, и ком не застревает в горле. Ничего не подтверждает их слова. Спок уже знает, ему правда тут не место. Вечером мама приходит в его комнату, чтобы почитать ему свою (и его, на самом деле) любимую земную сказку Льюиса Кэрролла, как в совсем раннем детстве. От неё пахнет благовониями, а глаза её в свете ночника кажутся влажными и покрасневшими. Через какое-то время слова начинают сливаться и сталкиваться в сонном сознании, обличаясь в путаные видения, на краю сна и бодрствования, он слышит тихое: «Ты молодец, сын. Ты такой сильный. Я очень люблю тебя», и ощущает лёгкое прикосновение к волосам. Через месяц Аманда спрашивает Спока, хочет ли он попробовать начать с ней вместе новую жизнь на Земле. Она говорит, что примет любое его решение. Что всегда будет им гордиться. Отец хотел, чтобы он был логичным. Спок знает, что было бы логично в его ситуации. И он отвечает, отвечает легко и честно. Да, очень хочет.-
Спок за свои шестнадцать лет столь часто слышал, как его называли человеком. Землянином. Отродьем, полукровкой, ошибкой. И только оказавшись здесь, в месте, которое ему все вменяли как его настоящий дом, где он наконец не будет чувствовать себя чужим, он понимает, насколько они были не правы. Люди действительно другие. Уже в космопорте он теряется, существа вокруг по-настоящему эмоционируют каждую секунду и делают это весьма… бурно. Он успевает увидеть десятки смеющихся, плачущих, ссорящихся людей в первые же полчаса. В толпе кто-то задевает его плечом, и тут же локтем, и его буквально обжигает от силы этих чувств, которые не в состоянии выдержать его не слишком усиленные ментальные щиты. Мама сочувствующе улыбается, и берёт его за плечи, уводя подальше от толпы. И она, вдруг изумлённо осознаёт Спок, впервые за много лет счастлива, на самом деле, она полна надежды. И это немного придаёт ему решительности, и в груди вдруг становится легче во сто крат и всё кажется понятным и правильным. «Всё будет хорошо, сын». «Угу, мам. Я знаю».-
От видов яркого, рвано-цветастого ночного города, похожего на вулканские однообразно-песчаные мегаполисы примерно ничем, у Спока в буквальном смысле слова захватывает дух, и он чувствует как кровь приливает к его щекам, несмотря на то, что холод легко прокрадывается под кофту. Он прихватывает краешки рукавов вязаной кофты пальцами, прикрывая кисти, а нос прячет за высоким воротом, и заворожённо смотрит в окно такси. Мама тихонько мычит какую-то земную мелодию, и Спок не может поверить, что это правда происходит с ними. И всё искрится и сияет, слепит глаза, казалось бы, привыкшие к красному свету палящего солнца. Он очень хочет надеяться, что всё не зря, что всё будет по-другому. А ещё, засыпая, вспоминает, он не взял с собой с Вулкана ничего, что имело там для него какое-либо значение, и с лёгкой грустью думает, что будет больше всего скучать по своей арфе. Ну… ещё, разве что, по отцу.
