Be together again

Через полтора года. 2023 год.

Человек, замотавшийся в темный потрепанный шарф меньше всего напоминал человека. Он не стучался в дверь, просто возник на пороге пекарни, молчаливый и печальный, словно давно уже стоял в тени и только сейчас решил показаться. Карен оглянулась, одарив незнакомца своей дежурной пустой улыбкой, уже давно потерявшей свое былое очарование, и поняла, что этот парень пришел явно не за очередной порцией кексов. Она просто смотрела в его глаза, изучая эту невероятную серьезность и грусть, и точно понимала — это он. Острые, немного девичьи черты лица, забинтованная рука и длинные волосы, собранные в хвост — все выдавало в нем того самого человека, и, казалось, другим он априори быть не может. Он разрушал ее лживое спокойствие, он буквально содрал маску счастья с ее лица, вместе с кожей, и заставил ее наконец-таки чувствовать. Карен не смогла сдержать выступивших слез, слез искренних, слез надежды, как не могла сдержать биения своего сердца, которое готово было вырваться из груди, не могла сдержать волнения и лютой тоски, возникающей при одной лишь мысли о последующем за этим разговоре. Иначе этот человек бы и не пришел. Пришел с одним-единственным вопросом, заставляющим душу матери даже не рыдать — выть, выть на полную луну и на черное небо, выть от боли и собственной беспомощности. Но она просто отпустила кружку, что держала в руках, позволяя ей удариться об пол и разлететься на тысячи сверкающих осколков. Хидео этот мрачный человек сразу не понравился. Будто что-то мешало мальчику увидеть необычного гостя — тот казался ему странным, непонятным, невероятно далеким, словно между ребенком и незнакомцем лежали тысячи километров пропасти и высочайшие стены. А еще Хиде не мог простить ему минутную слабость матери и готов был разразиться гневной тирадой, лишь бы прогнать этого неприятного парня и никогда больше с ним не встречаться. Но всем своим видом неизвестный пугал и отталкивал мальчика, заставляя того чувствовать себя глупым и ничтожным, не имеющим права даже на лишний шорох. Человек, не замечая покрасневшего от злости мальчика, тихо произнес: — Здравствуйте, Карен. Где Сион? Вежливо и одновременно грубо. Тихо и необычайно громко. Безучастно и чувственно. Слова, голос — они будто одновременно и ранили, и исцеляли. Переживания смешанные с надеждой парализовали мать — воспоминания разбивали ее, заставляли снова прочувствовать мучения того самого дня, когда она в последний раз видела блеск в глазах сына. И в то же время женщина понимала, что пришел тот, кого она ждала, тот, кто действительно может помочь. Тот, о ком думал Сион каждый день после своего возвращения. И о ком не смог забыть — лишь только он погружался в работу с головой, лишь только посвящал себя исследованиям и заботе о их маленькой семье, как рушилась очередная стена и исчезала еще одна преграда на пути к счастью. Личность «безымянного героя» была раскрыта для него еще после первого переворота, кажется, в 3 зоне. Карен узнала это в сентябре, когда зашла проведать простудившегося парня. Тогда она еще и не подозревала, что проснувшийся не отличает свои грезы от реальности. Ничего не понимающий мальчишка, отходя от оцепенения быстрее, чем его мать, хотел было снова выкрикнуть что-то недружелюбное, но остановился. Со стороны женщина выглядела… счастливой. — Ты… — захлестнувшие мать чувства уже не разбивались о стену безразличия стоявшего перед ней, а проходили сквозь нее, открывая совершенно иного человека внутри. — Недзуми. Это имя произвело на членов семьи разный эффект. Карен застыла, и казалось, что чувства у них теперь одни на двоих. Двое, так страдающие из-за безграничной любви к одному и тому же человеку. Любви материнской, светлой, прозрачной и до конца не осознанной, но, несомненно, настоящей. Недзуми не знал, почему позволяет кому-то еще, кому-то кроме Сиона, видеть когда-то давно похороненные чувства. Сион был особенным, он буквально привязал Крыса к себе, сам этого не осознавая, и эта связь, разрушаясь, осыпалась и словно прожигала душу. Это было давно забыто, и, кажется, что эмоции выходят из-под контроля — опасно, смертельно, непривычно. А вот рыжеволосый пронзительно закричал, да так, что вздрогнули все — крысы, сидящие уже на одной из полок, подносы с пирогами, стекла в окнах и книги на стеллажах. Недзуми перевел взгляд на десятилетнего и маска равнодушия, упорно сохраняемая им все это время, на секунды исчезла. Перед Недзуми стоял тот ребенок, которого Сион спас те девять с половиной лет назад. Но сильнее всего ударили его слова. — Это ты виноват! Из-за тебя братик… — захлебнувшись яростью, Хидео глубоко вдохнул, не в силах произнести окончание фразы. Слезы застилали глаза. Мальчик давно считал Крыса своим врагом. С того самого момента, когда увидел его имя. Хидео посмотрел на мать, ожидая увидеть в них поддержку и одобрение, но нашел только спокойствие и усталость. Словно мать не разделяет его мыслей, а просит остановиться. — Пойдем, — тихо сказала Карен, хватая высокого парня за рукав. Она говорила, говорила и говорила. О том, как нашла Сиона, решительного и немного печального, о том, как восстанавливался город, о том, с каким трепетом смотрел ее сын на известия о разрушенной стене. О том, как заботился о маленьком Хидео бывший глава бывшей шестой зоны, о том, как он учил вальс и тренировал свою выносливость. О том, как увлекался исследованиями и как их забросил. Карен не могла остановиться, она лишь рассказывала обо всем, что происходило за последние девять лет, а Недзуми не слушал, а скорее впитывал ее слова — они звучали фоном, заполняя пробелы. Недзуми не слушал — он читал. Читал и перечитывал каждую строчку, вглядываясь в такие родные закорючки, и перед глазами вставала ясная картина — 25-летний юнец, даже не с седыми, а с белоснежно-белыми волосами склонился над листком бумаги. Шрам в виде змеи становится ярче — или это просто человек так мертвенно-бледен, что кровь, еще не застывшая до конца, настолько алая? Он пишет; слеза падает на бумагу и сразу впитывается в нее, оставаясь там навсегда круглым следом. А здесь лежала его левая рука, когда он выводил первые символы. Здесь остался бурый след. А Сион его не видит — он пишет. Пишет, почти не думая над текстом, и все же он выходит именно таким, каким должен быть. Исповедью. Криком. Недзуми полностью погружается в собственные мысли. Чай, принесенный Карен, оказывается действительно ароматным. Мама беспокоится, заваривает порой какие-то травы, чтобы я мог забыться хоть на пару часов. Неужели мое беспокойство так заметно со стороны? Или же это Карен такая же чуткая… и заботливая, как Сион? Скорее, наоборот. Но тебя слишком долго нет рядом. Ты прав, чертовски прав. Было глупостью не замечать твоих терзаний, считать, что ты смирился и счастлив в той жизни, что имеешь. Тьфу, и когда я стал такой тряпкой? Ты говорил, что я сильный. Ты верил, что я справлюсь. Это не так. Ты не слабак. Не может быть слабаком мальчишка, по доброй воле согласившийся мыть грязных собак Инукаси. Забавно. Я все же стал твоей ахиллесовой пятой. Ни к чему не привязываться — вот что я тебе говорил. Чем ты вообще меня слушал, Сион? Высокий. Действительно выше меня. Ну, а как же иначе? Теперь ты не сможешь назвать меня девчонкой, когда мы встретимся. А мы уже очень скоро с тобой повидаемся. И тогда я понял, что в каждой моей мысли звучит твое имя, Недзуми. Похоже, не только ко мне прикрепилась эта зараза. Как ты это назвал — любовь? Возможно. Это уже больше, чем простая привязанность. Видимо, мы оба с лихвой нарушили данные себе обещания.   Ты слишком хорошо знаешь мои слабые места, слишком легко открываешь во мне что-то новое, такое, о чем я сам никогда не догадывался. Слишком легко занимаешь все мои мысли. Слишком легко выбиваешь меня из колеи. Ты оружие, которое может меня убить. Я помню, ты пришел когда-то летом, весь израненный, а потом, робко коснувшись моих губ, растаял у меня в руках. Как это не было бы иронично, но сейчас тоже лето, и я спешу исполнить один из твоих снов, дать возможность дотронуться, уже по-настоящему, до моей забинтованной руки. И в этот раз, когда мы наконец-то доедем до тебя, я не исчезну. Кажется, твои сны — обратная перемотка реальности. В эту метель ты впервые исчез навсегда. Ты даже не представляешь, мой глупый маленький Сион, насколько ты оказался близок к правде. В тот момент, замерзая, я действительно думал, что вспоминаю твое имя последний раз. Что никогда больше не увижу твоей очаровательной метки и память — последнее, что у меня осталось. Тогда я еще предпочитал забыться сном. Я не думал, что сны могут оказаться даже более жестокими, чем реальность. — Недзуми, все хорошо? Твои слова и следы крови на бумаге, настоящей, твоей, не могут выйти у меня из головы. Воображение рисует мне все новые и новые картины, и я начинаю понимать, какие пытки оно устраивало тебе каждый день. — Недзуми! — Простите, задумался. Я уже совсем близко. Наш разум сливается воедино.

Мы обязательно встретимся и снова будем вместе.