Love is love

На другой день Хината не пришел к физическому корпусу института Тобио, не ждал его на пороге и не пришел в течение дня. Будто затихарился и готовился атаковать. Тобио было все равно. У него зачет за зачетом, ему не до кошатника, говорил он себе, но неустанно ждал подвоха, будто Хината вдруг возьмет и появится. А еще он начинал задалбываться. Он сидел за столом, окруженный пособиями, книгами, конспектами, еще с того момента, как пришел с пар. Это было в два часа дня. Километры какой-то неровной писанины начинали сливаться в сплошной поток синих чернил, закорючек, терминов и пометок на полях. «В рамках стандартной модели в роли кирпичиков выступают кварки, а в роли носителей взаимодействия — калибровочные бозоны, которыми эти кварки обмениваются между собой. Теория же суперсимметрии идет еще дальше и утверждает, что и сами кварки и лептоны не фундаментальны: все они состоят из еще более тяжелых и не открытых экспериментально структур (кирпичиков) материи, скрепленных еще более прочным «цементом» сверхэнергетичных частиц-носителей взаимодействий, нежели кварки в составе адронов и бозонов». Тобио задолбался. Теория суперструн — это круто. Но не в такое время. Сколько его вообще? Пытаясь держать глаза открытыми, он снова и снова вчитывался в конспект. Тихий стук в окно Кагеяма при этом игнорировал, сочтя за начавшийся дождь, но, стоило стуку стать более интенсивным и настойчивым, он взволнованно повернул голову и почти вскрикнул. По ту сторону окна, прижимаясь носом к стеклу и удерживаясь невесть как, находился Хината. Черт. Сонливость как рукой сняло, и мир вдруг пришел в движение. Кагеяма рванул к окну, резко дернул за ручку и рывком открыл створку, хватая Шое за грудки и втаскивая в комнату. — Ты охренел! — Это первый этаж только, расслабься, — парень засмеялся отнял руки Тобио, сжимавшие его кофту. — Давай лучше ты… ну. Я голодный. Кагеяма просто стоял и молча смотрел. Хината икнул. Тобио нахмурился. Шое вжал голову в плечи: — Что. Тобио вздохнул. Это было выше его сил. — Сходи на кухню. Там должно быть что-нибудь. Или просто чаю сделай, я занят. Шое посмотрел на стол, заваленный макулатурой, посмотрел на Тобио, принял какое-то решение и солнечно улыбнулся. — Пошли гулять? — Ты время видел? — А ты видел? — парень сделался серьезным. — Ты что, вообще сегодня отсюда задницу не поднимал? Знаешь, ты и так сдашь. Ну, в смысле, ты реально беспричинно задалбываешься. Там, — он указал в сторону окна и хитро улыбнулся, — на небе, много звезд. Это будет практика. К тому же, тебе ли не пофигу? — он подмигнул и распростер объятия.

***

На улице было здорово. Медовые запахи растений щекотали обоняние, в плотном тумане рождались и безостановочно переливались птичьи голоса.Здорово, думает Тобио; ему до того хорошо, что немного голову кружит. Он почти сразу перестал жалеть, что позволил Хинате вытащить себя. Потому что ну это все нафиг. К тому же, они, вроде как, будут смотреть на звезды. А звезды стоят этого. Они направлялись к самому краю их города, туда, где кончаются дороги, начинаются рисовые поля и небольшие леса, туда, к обрыву. По пути Шое смотрел на небо, а Тобио смотрел на Шое, и они гадали, одни ли они во Вселенной. Точнее, гадал Шое. — Мы просто не можем быть одни. Только представь: мы — единственная разумная жизнь во всей вселенной. Она же огромна, если не бесконечна! И мы одни в этой бесконечности! — Для таких, как ты, есть теория Мультивселенной. — В смысле? — Есть вселенные, где можно найти твою точную копию, например. — А много таких? — Шое округлил глаза. — Тебе не хватит всех карандашей во вселенной, чтобы записать это число. — Если только инопланетяне не изобрели вечный карандаш, — Хината засмеялся. — Я хочу вечный карандаш. На Тобио странно влияют весенние ночи, эти запахи и Хината. Тобио думает, что ему бы и вечного карандаша не хватило, чтобы описать, как красиво он смеется, улыбается, рисует, какой он вообще потрясающий — не хватило бы. Не то, что карандаша. Слов. Поэтому Тобио молчит. Они пришли к тому месту, или не совсем к тому — Хината знает много мест, а Кагеяма просто дышит ночным ветром и мало что соображает. Но они смотрят на их городок с высоты холма, и дыхание перехватывает, по лицу расползается улыбка, и руки сами тянутся к камере, висящей на шее. Потом Хината что-то говорил, что-то пел, болтал о том, как тут хорошо, и вкусно пахнет, и птицы — ты слышишь, Кагеяма? Это садзаки. Здорово. Дальше они бегали по траве, потому что Хината захотел светлячков. Он ерошил траву, и оттуда вылетало очень много светящихся жуков. Хината не визжал привычно от восторга, а завороженно смотрел на кружащиеся огоньки и, спохватившись лишь через полминуты, лихорадночно включил фотоаппарат. — Тобио, я это нарисую. Это охренительно и волшебно. (Тобио не верит в волшебство. Он ученый. В волшебство верит Хината, а в него верит Кагеяма). Потом Шое лег на траву, а Тобио сел рядом. Общими усилиями они отыскали созвездие Лиры. — Говорю тебе, там вооон та звезда, видишь? Черт, поверни голову, — Кагеяма схватил Шое за макушку и развернул его в правильном направлении. — Вон она, это Вега. — Без тебя знаю, и вообще-то, это Альтаир, ты сам говорил. — Ты все путаешь, дурак, он ниже. — Хочешь поспорить? — Ты первый начал! Сейчас Тобио ни в коем случае не спорил всерьез и даже забывал считать очки. Здесь ему было хорошо, как не было даже тогда, на крыше — ночь была невозможно теплой, кроме них тут ни души, море травы, деревья и птичьи голоса, над ними — звезды (как прекрасно, что они живут в пригороде); Хината мурлычет какую-то песню, положив голову ему на плечо (волосы лезут в нос и охота чихать). Он сосредоточенно зарисовывает расположение звезд, а потом валит их обоих на траву, и они смотрят в небо. Все было бы совсем безмятежно и прекрасно, если бы Тобио не чувствовал, что прямо сейчас в чем-то проигрывает Шое. Поэтому он должен сделать что-то. Желательно, быстрее Хинаты. Что-то, что бы уравновесило их. Подкинуло ему, скажем, лишнюю сотню очков. Он не успевает. Хината смотрит на него, и Кагеяме этого достаточно. Пульс участился. Дрожь сладко прошлась по телу. — Шое. — а. Пауза. — Если мы пойдем домой сейчас, ты еще успеешь съесть тарелку хлопьев. Черт. Как они дошли, особо не запомнилось. Хинату было невозможно поймать, понять, коснуться: он ускользал из поля зрения, его пальцы касались чужих лишь на секунду — не успеваешь сжать. Далекий. Даже Вега ближе — 25 световых лет. Ужинали ли они? Во сколько и где легли? Кагеяма не тот, кто помнит. Как только они вернулись в их туманный район, ему дико захотелось спать; искусственный свет после света луны и звезд раздражал. Привычная обстановка раздражала. «Теория Суперструн» на столе раздражала, как и холодный гадкий чай, оставленный им сколько-то там часов назад, как холодная, никем не примятая кровать, как старые обои, как одиночество. Его раздражало все. Шое, который, кажется, все еще был рядом, выключил свет. Он открыл окно и, подойдя к Тобио, порывисто обнял, шепнув: «Мы переклеем эти обои, они хреновые», и, прижавшись на секунду, свалил через окно. — Господь, есть же дверь, — пробормотал Тобио, когда Хинаты и след простыл. Что ему делать? За неимением другого выхода он лег спать. Он устал. В мыслях было слишком много Шое. До такой степени, что, когда удалось уснуть, ему снились вечные ускользания, тепло, светлячки, даже его глупые песни — и ничего материального. Тобио мог быть уверен только в том, что мог пощупать, найти своей ладонью чужую, но часть постели рядом холодная и пустая, а щеки и глаза почему-то мокрые, и нос заложило, и Хината — придурок, и Тобио проспал первую пару. Придурок Хината.