Love is love

Хината открыл окно нараспашку. Теперь ветер сдувал со стола черновики Тобио, перелистывал страницы его собственного блокнота, разносил запах цветов по комнате, где они сидели в очередной раз без сна. Кагеяма валялся на кровати, в свалке пледов и подушек, читая дополнительную литературу, всю ту же «теорию суперструн». Хината сидел за этюдником, завернувшись в один из пледов. Вокруг него была разложена на табуретках и тумбочке всякая чушь: угли, массивный пенал, пастель, тушь, акварель, папка с листами. Вчера вечером, перед тем, как они разошлись, Шое просто взял и объявил следующую ночь Ночью Живописи Дома у Тобио. Сам Тобио вообще не просекал, в чем прикол рисовать просмотровые работы у него дома, но он в который раз был не против нахождения Шое у себя; сам же вчера сказал, что не хочет, чтобы Хината оставлял его в покое. Вот он и не оставляет. Лучше так, чем он снова будет пропадать черти где. И они снова разговаривали, поэтому порой Кагеяма читал одну и ту же строчку по несколько раз. Зато запомнит лучше. — Знаешь, почему я не люблю скульптуру? — Ммм. У тебя отстойный препод? — предположил Тобио. — Нет, — сказал Шое. — У тебя когда-нибудь было чувство, что время нас всех раздавит? — Время относительно, — хмыкнул Тобио, — на самом деле его нет, и раздавить тебя нечему. — Ага, и после смерти я стану един со вселенной. — Я ей не завидую. — Ах ты… ладно, черт с тобой. Ну и вот, на самом деле, скульптура — это классно и все дела, но меня всегда немного ужасало то, что таким способом люди увековечивали чью-то жизнь. То есть. Ну. Жизнь красива тем, что мимолетна, — увлеченно рассказывал он, — а они берут и делают эту жизнь нетленной. Разве жить вечно — здорово? Мне жаль статуи. — Ты же сам сказал, что время нас раздавит, а статую оно раздавить не сможет. Ну, или не сразу. Поэтому человека всегда будут помнить. Это плохо? — Мм. Нет. Но вдруг человек не хочет, чтобы его запоминали? — Зачем ты пошел в искусство? — задал встречный вопрос Кагеяма, перестав улавливать мысль Шое. — Так или иначе, оно призвано запечатлеть момент, я прав? — Одно дело — пейзаж, другое — чья-то жизнь. Каждая жизнь проходит, и память — это хорошо, но и сама жизнь, и память о ней уже не больше, чем книжная пыль. Я же хочу жить в настоящем. А чтобы жить, мне нужно искусство. Вот так вот, — закончил он. Тобио молчал с минуту, обдумывая. Но потом он обнаружил, что его чай закончился, как и чай Шое, поэтому он ушел на кухню и вернулся через несколько минут с двумя полными кружками. Он поставил одну Хинате на тумбочку. Тот посмотрел на нее, потом посмотрел на Кагеяму. — Сгоняй за шоколадкой, а? Пришлось снова идти на кухню. Затем, устроив сладкое рядом с чашкой ароматного чая, Тобио уставился на рисунок Шое. Это был портрет, причем не чей-то, а Кагеямы, нарисованный тушью. — Ты не любишь запечатление жизни, а это что? Хината усмехнулся. — Тебя мне не жалко, — он показал язык. — Жалко у пчелы знаешь где? — Фу, Тобио, заткнись, — заржал он. — А вообще, просто ты красивый и все. Тобио почти подавился чаем. Все обошлось. Все было нормально, если не считать того, что он немного умер после слов Хинаты. Он собрался с силами и сказал: — Тогда, возможно, другие художники и скульпторы запечатлевали жизни только из-за этого. — В том числе, — кивнул Шое. — Мы все такие эгоисты. — Ты сам-то в это веришь? — Отчасти. Не знаю. Короче, — он почесал висок, оставляя там пятно туши, — каждый немного эгоист, но это компенсируется чувством любви, — тихо сказал он, — и если художник вкладывает в свои работы любовь, возможно, это оправдает всякий эгоизм. И несовершенства. После этих слов они замолчали и, кажется, даже боялись дышать. Тобио вернулся, наконец, к чтению, но не мог выкинуть из головы слова Хинаты про эгоизм и любовь. У него заскребло где-то в солнечном сплетении. Так прошло некоторое время. Когда в чашке Шое оставалась половина напитка, он перестал помнить о существовании двух разных кружек и макал кисть в чай. Естественно, он этого не замечал. Зато заметил Кагеяма. И решил молчать. Когда это повторилось в черте какой раз, Шое вдруг взял чашку, собираясь отпить; Тобио сжалился. — Ты обмакнул кисть в эту кружку одиннадцать раз. Хината устроил фонтан из чая, чуть не заплевав лист. — Чтоб тебя, Тобио, а раньше сказать? Кагеяма самодовольно улыбнулся. — Страдай. Шое опять показал ему язык, промокнул кисть, убрал мелкие капли чая с бумаги и возобновил работу под тихие смешки Тобио. К двум ночи Хината магическим образом закончил портрет, небольшой акварельный натюрморт и даже два этюда, и сейчас сидел, уткнувшись лбом в новый, девственно чистый лист, пытаясь периодически что-то на нем сообразить, отрисовать — и стирал. Он даже попросил Кагеяму отложить гитару на пару минут. Попросил 10 минут назад. — Ты не сможешь изменить мир за одну ночь, — начал Тобио. — Никто так не может. Даже Эйнштейну требовалось время. И Кейнсу. И Архимеду там, и всем. Хината посмотрел на Кагеяму. В глазах плескались отчаяние, усталость и упрямство. — Мне нужно сейчас. — Тебе не нужно сейчас, — с нажимом сказал Тобио, — у нас… у тебя еще есть завтра и вся следующая неделя. — Ты сказал «у нас», — Шое зевнул и встал из-за мольберта, перебираясь с табуретки на кровать. — Ладно, у нас, надеюсь, ты доволен и можно уже пойти спать, — Тобио сонно моргнул. Ему захотелось отчитать Хинату за пятна от туши на пледе. За ленивыми препираниями они забрались под пледы и были готовы уснуть прямо так, но лампа еще горела, и они стали спорить, кому следует ее выключить. К счастью, выпихивание Хинаты с кровати не заняло много времени — через полминуты свет уже не горел, а он сам уже снова был под пледами, притихший, сонный, перепачканный. Тобио лег. — Кагеяма, а какая самая яркая сверхновая? — Да черт их знает, — ответил он. — Не забывай про гиперновые. Они мощнее сверхновых по силе взрыва, — он почувствовал нос Шое у себя где-то между лопатками и сглотнул, — например, Эта Киля. А тебе зачем вообще? — Просто. А сон о том, что сны не сбываются, вещий? Его дыхание щекотало спину. Тобио чувствовал, что еще чуть-чуть, и он уснет, боги, зачем Хината такой болтливый. — Нет. Спи уже, а. Хината закинул ногу на Кагеяму.