Love is love

I paint pictures of my heart, the colors blue and purple start to bleed into an endless dark, it's only you, it's ony you.

— Что. В первую минуту Кагеяма даже не успел понять, о чем его спросили, за каким хреном его вообще о чем-то спрашивать, четыре утра, Хината, какого черта. Они проспали только два часа. — На море, Тобио. Пойдем на море! Хината пихнул его, чтобы он не уснул; еще чего не хватало. Тобио посмотрел на Шое самым злобным взглядом, на который только был способен в 3:50 утра, будучи почти разбуженным и окруженным пледами, подушками, чайными пакетиками и чашками. А еще он заметил тушь у Шое на лице. — Вытри нос, — Тобио повернулся обратно к стене и закрыл глаза. Хината соскочил с кровати и ушел. В ванной зашумела вода. «Да ладно», подумал Кагеяма, засыпая. Хината вернулся: — Я вытер. — Тупица. — Знаешь, а ты все равно встаешь! По дороге они почти не разговаривали. Кагеяма был слишком сонным, Хината — обычным, но он был немного взбудоражен. Тобио было лень предполагать, что у него на уме, но там точно что-то было. Или тот просто соскучился по морю. Тем временем небо постепенно светлело, и по мере приближения к морскому берегу задул приятный соленый ветер. Им пришлось идти пешком около двух километров, но зато оба окончательно проснулись. Когда до пляжа оставалось совсем немного, Хината весь встрепенулся, пытаясь подгонять Тобио; ветер усилился так, что стал откидывать его челку и сдувать шляпу. Небо высилось над ними матовой светло-розовой гладью, только на горизонте виднелись молочные облака. Если бы вода в море была стоячей, она бы сливалась с небосклоном; но пена шипела у прибоя, как если бы небо упало и стало живым. Море дышало. Они спустились с холма к пляжу. Хината улыбался, глядя на раскинувшийся вид. Кагеяма улыбался, глядя на Хинату. Потом зажмурился и вдохнул, глубоко, как и хотелось; он быстро, стараясь ни о чем не думать, чтобы не испортить ничего, взял ладонь Шое в свою и не отпускал, пока они совсем не дошли до воды. Потом Хината сорвался, скидывая обувь и вбегая в воду по голень. Точно соскучился. Кагеяма включил камеру. Нет, нужно было непременно запечатлеть момент, вне зависимости от того, хотят ли они это запоминать, эгоисты они или нет — не важно. Тут красиво. Хината красивый. Он сфотографировал все и по нескольку раз. У него не было способности делать один идеальный кадр, как у Хинаты, зато у него кадров больше. В этом он выигрывает. Тобио сбросил обувь и зарылся пальцами в прохладный песок. — Кагеяма! Иди! Сюда! И он пошел. Зря, потому что Шое стал брызгаться. — Какого, — в отместку Тобио снял с него шляпу, набрал воды, и, поймав успевшего растолковать ситуацию Хинату, надел назад. Мокрый Шое завопил и опрокинул Тобио в воду. — Выкуси это, Тупогеяма! Кагеяма не дал засранцу радоваться, дернув вниз, на себя. — Сам выкуси, тупица. Хината смеялся и отплевывался от воды. С него текли оранжевые струйки. — С тебя краска течет, идиот! Шое брызнул Кагеяме в лицо. — А с тебя вода! — Очень смешно! Они сидели почти в самом прибое, и Хината стал набирать в ладони приносимые волнами мелкие камушки, перебирая их и лучшие отдавая Тобио. Тот рассматривал сначала гальку, потом морскую пену, потом облака, потом Шое. Такое чувство, что его глаза всегда возвращались к Шое. Черт с ним. Тобио знал, что это может продолжаться долго, поэтому снова стал рассматривать камушки. Ему приглянулась большая белая раковина среди них, которую он добавил к коллекции Хинаты. — Классная, — оценил тот. Тобио захотелось сказать «ты тоже». Дурацкий Шое с дурацкими мокрыми волосами в дурацкой мокрой шляпе был таким классным. Конечно, он не сказал. Он щелкнул Хинату по носу, встал из воды, ссыпав камушки в карман мокрых бриджей, и подал руку Шое. Нужно было возвращаться, высушиться и доспать. Хината принял его ладонь и тоже поднялся на ноги, не спеша отпускать руку. Вместо этого он сократил расстояние между ними и обнял, как будто это было его обыкновенным дежурным объятием; Тобио обхватил его в ответ. Влажные волосы снова лезли в нос, и своей холодной кожей Кагеяма чувствовал такую же холодную кожу Шое, его сердцебиение и запах. Он уже давно не думал о степени обычности таких действий, он перестал зависеть от мнения других и то ли осознал, то ли просто вспомнил ряд очень-очень важных вещей, которые, словно коты, улеглись в его жизни и отношении к ней с приходом Хинаты. Только вот самому Хинате ни за что нельзя об этом знать. Поэтому Тобио молчал и тихо гладил волосы Шое. Что касается Хинаты, то тот тоже ничего не говорил. Сказал бы что-нибудь, если бы захотел: он всегда был таким, наверное.

***

Кагеяма проснулся во второй раз; его глаза все еще были закрыты, и он не собирался это менять. Он немного подвинул ладонь туда, где теоретически должен был быть Хината. Пожалуйста. Кагеяма выдохнул, как только понял, что Шое тут. Где-то. Где-то рядом. Он открыл глаза и увидел, как Шое открывает глаза. Вау. И мир включился. Первое, что он услышал — смех Хинаты и «доброе утро» сквозь него.