Love is love

      

И как дурак, что внемлет идиоту, пустился в пляс, ведомый высотой.

      Ночь ото дня отличается только лишь тем, что солнце, заливаясь румянцем, стыдливо прячется за горизонт и не показывает своего ясного лика, оставляя восточное полушарие в совершенном одиночестве; лишь летом оно счастливо настолько, что всю ночь продолжает откуда-то светить бледными, эфемерно-розоватыми лучами. Хината с приходом лета словно тоже становился счастливей: жар тела после игры на стадионе, румянец — все шло ему; загар не приставал к его коже, но она все равно была горячей. Словом, он точно был ребенком, чье поразительное сходство с теплой и близкой звездой не подвергалось сомнениям. И не важно, что этому ребенку уже двадцать один, не важно, что он старше Тобио. Сугавара-сенсей, учитель в начальной школе Кагеямы, как-то сказал, что о человеке не стоит судить по внешним параметрам. А внутри Шое был ребенком — ребенок он и есть, пусть внешне ему дадут пятнадцать. Да хоть сто.       Кагеяма никогда не имел привычки романтизировать. Дичился этого и не понимал. А тут вдруг задумался о человеке, которого, однажды внезапно встретив, уже с первых минут стал считать другом и вечным спутником. Для Кагеямы спутник — это любое космическое тело, но не человеческое, теплое и близкое; а тут на тебе — Шое, теплый и близкий. Не сверхмассивный газовый гигант, но желтый карлик с достаточной светимостью и температурой, чтобы зародить жизнь в таком, как Тобио. Тем временем Тобио — ученый, и он рассуждает, насколько это возможно и правильно, проводить подобные параллели. Когда человек для тебя — звезда, а ты для звезды один из семи миллиардов гуманоидов, о которых она даже не догадывается, но щедро делится с ними теплом. Тобио — ученый. В первую очередь. И он рассуждает: а мог ли он хотя бы на секунду стать ближе к звезде? Вознестись в атмосферу Икаром, только чтобы крылья — настоящие, прочные, скрепленные за его спиной не воском, но жароупорным материалом, и чтобы тяги хватило оторваться от Земли.       Кагеяме нужны теоремы и цифры, а не вот это вот все. Кагеяме нужны факты, а не проведенные черти на каких основаниях параллели. Он никогда не имел привычки романтизировать — для этого с некоторых пор у него есть Хината, которого, бывает, ведет после дневной жары и напряженных университетских пар, и он рассказывает мифы и иногда весьма безуспешно пытается философствовать. С наступлением ночи он будто остывает, как остывает ночью вода. Утром обязательно поднимется туман; утром, часов в пять, он обычно обнаруживает себя проснувшимся на том же балконе Тобио, где они сидели прошлым вечером. Кагеяма называл созвездие, а Шое выдавал ему миф. Или наоборот: Хината бездумно тыкал в небо, а после слушал, что за звезда такая, какая у нее светимость, яркость, какое склонение и восхождение; эту часть он не любил, и срубился окончательно, когда Кагеяма пояснял ему про бету Малого Пса.       У него. Есть. Хината. Как здорово звучит. Когда на ум приходят такие мысли, сердце ломает ребра. Это ли жизнь? Удивительно. Тобио не знакомы эти ощущения, но они ему нравятся и он понимает: они правильные. Так и должно быть. Поэтому он не слишком переживает, просто рассуждает иногда.       Он рассуждает о том, что, раз уж на то пошло, то он сам не звезда и не Икар, он — черная дыра. Лентяй, прокрастинатор, принимающий в себя за счет ужасающей гравитации всякий свет в неограниченных количествах и ни при каких условиях не возвращающий его назад; куда этот свет девается, не знает никто, включая самого Тобио. Он бы хотел думать, что черные дыры — порталы между мирами. Но он ученый, поэтому черные дыры для него — области пространства-времени, обладающие огромным гравитационным полем, чье существование подтверждается Теорией Относительности, однако не является полностью доказанным и изученным.       Это даже огорчало. Но ничего. Кагеяма привык: в его жизни правда всегда горчила.

***

      В этот раз Тобио срубился первым. Хината уже пятнадцатую минуту рассказывал миф о Кассиопее, и Кагеяма сначала слушал в пол уха, потом голос Шое стал отдаваться эхом, а рассказ, казалось, потерял смысловой вес. Кагеяма задремал и не заметил, как на балконе стало тихо, как сидящий рядом Шое поднялся, как его укрыли пледом. Некоторое время было тихо, и Тобио продолжал бы спокойно проваливаться в сон, если бы внезапно его не начали трясти.       — Тобио, Тобио! Прием! Смотри, смотри, как их много, ох ты ж боже мой! Разлепи уже глаза, ради всего святого!       Кагеяма решил соблаговолить и не игнорировать художника. Открыв глаза, он увидел ночное небо. И звезды. Нет. Боже, он же ученый. Это был метеоритный поток. Странно, ведь сейчас не август, но неопровержимо: прямо над ними небо рассекали метеориты. Один, второй, третий. Хината смотрел во все глаза и то и дело неверяще выдыхал:       — Это происходит. Боже мой, это происходит. Говорил:       — Тобио. Загадывай желание. Быстрей. А лучше восемь. Чтобы уж точно. Говорил:       — Я поверить не могу. Впервые вижу такое. Спасибо. Если бы тебя не встретил, черта с два сидел бы тут с тобой и смотрел. Спасибо, Кагеяма. Говорил:       — Тобио. Ты светишься. Стоп, что?       — Почему?       — Не буквально. Ты так смотришь на них, у тебя щеки красные и глаза блестят, — пояснил он, смеясь, — вот я и решил — точно светишься. Прямо как солнце! Стоп, что.       Кагеяма чуть не задохнулся, право. Чуть-чуть. Вот это он дал, этот Хината. Солнце. Ну привет.       — Ерунду городишь. Спать пора.       — Это точно! Но, — он кинул исполненный надежды взгляд на небо, — давай еще посмотрим?       — А завтра проспим пары.       — Ну да!..       — Иди ты, — вышло даже не грубо. Совсем. Да чего уж там: прозвучало, как согласие. Хината остался доволен.       — Договорились.       И они смотрели еще. Белые вспышки-полоски комет на секунду блестели в темноте изящными яркими хвостами и стремительно гасли. Кагеяма слушал цикад и пустоту в собственной голове, но сейчас не боялся ее. Совсем. Потому что все вокруг него было исполнено новым смыслом: теперь он не Икар и даже не черная дыра, он — Тобио. И он светится. Как солнце. Солнце, ну и дал же этот Хината. Ну привет.