Love is love

— Что-что, — Кагеяма поднялся с пола, за ним встал Хината. — Пари. Как-то тупо получилось, подумал Тобио. Мало ему одного дурацкого пари, что ли? Сейчас Шое поймет, что тот изменился, и все пойдет прахом. «Нет, не поймет, — сказал сам себе Кагеяма, — он же дурак». Да и Тобио не то чтобы изменился. Но не одному же ему страдать, так что пусть Шое помучается тоже. Он понял. Хинате не верилось в его способность менять мир. Не так давно он был одним из последних на своем курсе. Легко говорить, когда на деле мало на что способен, и легко списать похвалу от комиссии на везение. Легко раздавать советы и самому им не следовать. Пока Хината не поверит в себя, мир не поверит ему. Шое изменил Тобио, потому что Кагеяма ему доверял просто так. Если Тобио теперь изменит Шое и он поверит в себя, то их совместной веры хватит, чтобы мир поверил в них и, возможно, немного поменялся в лучшую сторону. И сейчас самым идиотским и очевидным способом изменить Шое было признать, что Тобио изменился сам. Потому что Хината должен поверить Кагеяме в ответ. Они стояли в темноте и тишине при свете одной лишь настольной лампы, а из динамиков ноутбука все так же играла какая-то смутно знакомая Тобио песня. Он не к месту вспомнил, что умел ее играть. Росло чувство приближающейся катастрофы, росло напряжение, будто между ними по меньшей мере готова была взорваться сверхновая. — Если я изменю твою жизнь сейчас же, то ты, блин, признаешь, что оценки комиссии — не просто гребаная удача. Провалюсь — сотня очков сразу твоя. Дурацкая музыка все еще играла на фоне, мешая. Хината подошел ближе. Кагеяма внутренне содрогнулся, увидев на себе его сломленный нерешительностью взгляд. — Валяй. И следующие слова Тобио были квинтэссенцией всего, что он не мог выразить прежде, что доставало и что заставляло чувствовать себя полным дураком: — Помнишь, ты спрашивал, какая самая яркая сверхновая? Так вот, слушай. Самая яркая сверхновая, Шое, это ты. Когда Тобио прикоснулся своими губами к губам Шое, ему показалось, что до этой секунды он словно находился в гребаной сингулярности, а сейчас у него в голове все искрило и замыкало — не иначе как новорожденная вселенная расширялась там с запредельным ускорением. Ему с трудом верилось в то, что он делает, однако ответное движение губ Хинаты спустя доли секунд заставило Кагеяму слабо, незначительно коснуться пальцами ладони Шое, сместить их на сантиметр и вернуть назад — бледная тень поглаживания. Счет шел на секунды, казавшиеся Тобио миллионами лет; предельно нежно, еле ощутимо, нелепо они целовали друг друга, то и дело отстраняясь, а потом снова сближаясь, словно те же две галактики, и сталкиваясь носами; и пока Тобио целовал уголки губ, Хината ткнулся кончиком носа ему в щеку, безуспешно пытаясь его отогреть. Все кончилось, когда Шое устал стоять на носках. Он чуть качнулся и опустился на пятки, последний раз скользнув губами по губам Кагеямы. Тобио открыл глаза, и перед ним предстала та же комната, тусклая настольная лампа, абсолютный кавардак и удобная рыжая макушка прямо под подбородком. Он чуть кашлянул и запустил пальцы в беспорядок рыжих кудрей, как и хотелось, чуть прижимая к себе. — Хината, — чуть приглушенно заговорил Тобио, когда почувствовал, как Шое его обнимает, — ты проиграл мне сотню очков. — А ты мне. — У нас снова равный счет, — с усмешкой ответил он и отстранился. Повисла пауза. А потом они рассмеялись. Тобио запрокинул голову и прикрыл глаза рукой. Эмоции, которым он так долго не давал выхода, хлестали наружу, ощущение катастрофы перерождалось в чистейший кайф, отчего Кагеяму немного потряхивало. Хината заливисто смеялся, утирая собственные слезы. — Это так… — начал Хината. — Глупо, — закончили они хором и снова рассмеялись. — Это все ты, — снова прозвучало в унисон, за чем вновь последовал взрыв смеха. Шое, не переставая хихикать, прижался к Тобио и взял его за руку, крепко переплетая их пальцы. Потом он поднял голову и снова встал на носки. Кагеяма задел своим носом его и, решив, что Хината все равно так долго не простоит, немного наклонился, чтобы поцеловать того в вихрастую макушку. Шое подался на ласку, как-то совсем глупо целуя Тобио куда-то в щеку и немного, почти на самых носках, подпрыгивая. Музыка из ноутбука все еще заливала комнату, хотя экран давно погас, как погасла последняя яркая полоса заката. Стали видны звезды. — Потанцуй со мной? — вдруг попросил Шое, лукаво щуря блестящие карие глаза. — Я не умею, — последовал поцелуй в лоб. — Я тоже. Тускло горела настольная лампа. Комната была погружена в космическую безмятежность, и они — в ее эпицентре. Хината вытянул Кагеяму на середину, где они, обнявшись, начали с простых шагов и дурацких покачиваний, которые вскоре обоим надоели; они стали вырывать друг у друга первенство в том, кто должен вести, кружа друг друга и едва ли не роняя. — Ты не так делаешь, идиот! — Ага, а ты у нас прямо танцор диско! — Уж получше тебя буду! — Ты еще и врун, Кагеяма! Говорил же, что не умеешь ни фига, — Шое осмелился ткнуть Тобио под ребра пару раз, но эффекта не последовало. — Астрофизики че, щекотки не боятся? — Как ты догадался, — съязвил в ответ Кагеяма и поднял Хинату над полом, чтобы раскружить. Шое расхохотался и задрыгал ногами в воздухе. Отыграла очередная песня — ноутбук затих. Плейлист кончился. Они завалились на кровать, как были, обнявшись. Кагеяма благодарно поцеловал Хинату в лоб, когда тот обнял его за шею. Он удивился, как улыбка одного-единственного человека может оказаться ярче и Альфы Киля, и Толимана, и Сириуса. В этот момент Шое потерся своим носом о его и почувствовал, как Тобио поцеловал его — да, опять. Еще раз. И еще один. И Кагеяма подумал, что пошло это все к черту, ведь он действительно не жил последние несколько лет. Он жив сейчас, когда зацеловывает ухо Шое и слышит в ответ сопение и тихое «щекотно», жив, когда они засыпают, как были, не в силах расправить одеяла и погасить дурацкую лампу, жив, когда Хината снова будит его рано утром и торопливо говорит, что чувствует к нему такое «бвааах», и Тобио, конечно, знает ответ (знал с самого начала) — он говорит Шое, что тоже его любит, и просит поспать еще пару часов; он жив, когда Хината еще много-много раз зовет его на море, когда они играют в волейбол на том же стадионе с теми же детьми, когда они, наконец, переклеивают обои. И они живы, и они будут счастливы. А пока они живы, они успеют изменить мир. Потому что все просто. Потому что любовь — это любовь. _____________ Ну вот и все. uwu Оу, вау, закончил дебютную работу для этого фандома. Спасибо, что были со мной! Думаю, если ударит в голову какая-нибудь идея, то, возможно, закину флешбеком, но пока ставлю «закончено». Конечно, история этих двоих только начинается, и их приключения можно описывать бесконечно; но, как пела Канцлер, «короток век человечьих сил». У меня просто нет выдержки на этих шалопаев, ух! Да и это была просто проба пера. Ни разу, вот ни разу в характеры не попал! Это удручает. Однако, дальше — лучше. Оставайтесь со мной. Буду писать плюшки по ним еще.