Позвольте мне...

***

Для наших комнат на Бейкер-Стрит небольшие взрывы и звуки пузырящихся химикатов совершенно привычны − я уже научился относиться ко всему этому спокойно, ну, или, по крайней мере, не подскакивать, когда слышу. Но такое, однако, происходит не всегда. Иногда такие вещи вызывают со стороны Холмса сквернословие, и, конечно, мой друг − не тот, кто будет оправдываться и извиняться после взрыва в пробирке, произошедшего как-то вечером в марте. Услышав за спиной ругательства, я уронил перо и повернулся в сторону Холмса. Крови на нём не было, он не кривился от боли, и я не увидел никаких признаков вредного воздействия химикатов. Я попытался вспомнить другие случаи, когда слышал, чтобы Холмс ругался; это случалось не так уж редко, но обычно мотивировалось серьёзной опасностью или шоком. Холмс уставился на пинцет, лежащий там, где он его уронил, и я с обеспокоенностью заметил, что мой друг слегка покачивается. − Холмс? − позвал его я. − Что? − подняв голову, огрызнулся он. − Вы не ранены? − Нет. − Он отвернулся и начал убирать битое стекло отрывистыми и неловкими движениями. Я подождал несколько минут, но он больше ничего не сказал. Когда осколки были убраны, он, не беспокоясь о работе, которую уже сделал, толкнул стоящее на его столе оборудование, встал и заметался по комнате. Я вернулся к своим записям, но моё внимание было сосредоточено на его присутствии в комнате позади меня, хотя он продолжал молчать. Я волновался за него. У нас было много расследований в течение последних нескольких месяцев, и хотя в целом такая занятость была очень полезна для его настроения, на его здоровье так же хорошо это не отражалось. Он не был доволен собой, как мне кажется, вот уже целую неделю. Всё это время он находился немного на взводе и был бледнее, чем обычно. Самое большое беспокойство у меня вызывала его тяга к наркотикам, но сейчас я не видел признаков их употребления, а моё мнение по этому поводу его обычно не волновало. На самом деле − несмотря на то, что, начиная с его возвращения, я вообще их не видел − я всё ещё не был уверен, не стал ли он снова их употреблять. Он раскрыл несколько преступлений за последние несколько дней, и в настоящее время ничем серьёзным не занимался; для него хорошо было бы, если бы он снова ломал голову над какой-то загадкой. Хлопнула дверь спальни Холмса, и я повернулся, чтобы окинуть взглядом комнату. Но пустая гостиная не дала мне никаких ответов, а у меня никогда не было привычки нарушать частную жизнь моего друга. Несмотря на то, что было ещё довольно рано, тем вечером Холмс в гостиной больше не появился. Я уже привык к подобному, но всё-таки оказался не в состоянии сосредоточиться на чём-либо в ближайшие несколько часов. Наконец я тоже удалился в спальню, скорее для того, чтобы отвлечься, а не потому, что устал. В результате я пролежал в постели без сна довольно долго, увлёкшись романом и слушая завывания ветра за окном. Был конец весны. Я не услышал бы за стеной тихий звук, не окажись он для меня полной неожиданностью. Отложив книгу, я прислушался и услышал задушенный всхлип. Вскочив с кровати и накинув халат, я собрался узнать, кто же его может издавать. Мне показалось, что звук доносится из гостиной, что допускало возможность, что это не Холмс. На первый взгляд комната была пуста. Кроме камина, единственным источником света в ней была моя свеча. Как только я покинул свою спальню, звуки прекратились, но тишина в гостиной стала выжидающей, будто кто-то затаил дыхание. Обойдя диван, высокая спинка которого закрывала мне обзор, я нашёл, что моя самая вероятная и одновременно невероятная теория оказалась правильной: я увидел моего друга, откинувшегося на подушки и одной рукой закрывающего глаза. − Холмс? − Уйдите, Уотсон, − сказал он. Его голос был глухим, с паузами между слогами, и я понял − что-то действительно случилось. − Холмс, − подойдя поближе и поставив свечу на стол, повторил я. Он сжал челюсть и отвернулся. − Мой дорогой Холмс, в чём дело? Он ничего не ответил. Я наклонился и мягко повернул его лицо к свету. На его щеках блестели дорожки от слёз. Я был так потрясён, что вздрогнул. Он не открывал глаза. Я медленно провёл большим пальцем по влажной дорожке, а затем убрал его руку. Он распахнул глаза: из-за недостаточной освещённости они казались чёрными и запавшими. − Холмс, − прошептал я. Я нежно провёл рукой по его лицу. Он всё ещё не двигался. − Холмс, скажите же, ради Бога, что случилось? − Ничего, − срывающимся голосом ответил он. Но, по крайней мере, он на меня посмотрел. − Мой дорогой Холмс. − Я немного потянул его на себя, и он приподнялся, чтобы сесть более или менее вертикально. Я сел рядом с ним. − Вы не обязаны делиться со мной причинами такого вашего состояния, − сказал я. − Но я никогда не видел вас таким. И вы должны знать, что я о вас беспокоюсь. Пожалуйста, расскажите мне хоть что-нибудь. Он покачал головой. − На самом деле это пустяк, − прошептал он. − Ничего серьёзного. − У него перехватило дыхание и, снова всхлипнув, он попытался от меня отстраниться. Но я всё равно придвинулся поближе, и он, рухнув на моё плечо, прошептал: − О, Боже, Уотсон, я не спал три дня. − О, мой дорогой, − воскликнул я, и Холмс, захлёбываясь от рыданий, прижался лицом к моему плечу. Он не позволял себе полностью расслабиться, и в результате его рыдания звучали ещё более опустошающими и вызывающими жалость, чем могли бы быть. − О, мой дорогой, − прошептал я снова, гладя его по спине. Слова звучали так естественно, я действительно не задумывался над тем, что говорил. − Мой дорогой Холмс, это не пустяк, вовсе нет. Мой дорогой друг. О, мой родной. Ну, дышите, дышите. Я держал его в объятиях в течение нескольких долгих минут, гладя по спине и шепча на ухо успокаивающие слова, пока он пытался вернуть себе самообладание. Это выходило за рамки нашей дружбы, но я ничего не мог поделать, когда увидел его таким расстроенным. − Простите меня, − наконец-то удалось ему сказать. Но ему не нужно было передо мной извиняться. Он сдерживался столько, сколько мог, а сейчас просто отпустил себя. − Не волнуйтесь, мой дорогой друг. Холмс, мой дорогой, почему вы мне ничего не сказали? Вы вообще не можете заснуть? Холмс кивнул. Он не отстранялся от моего влажного плеча, а его дыхание всё ещё было неровным. − Я мог бы вам что-нибудь прописать, − предложил я. − Если на то пошло, у меня в сумке есть Лаунданум* − хотя мне не хочется вам его предлагать. − Он не будет работать, − пробормотал Холмс. − Почему? − А вы как думаете? У меня иммунитет к опиатам. − Ах. − Я снова погладил его по спине, и он попытался от меня отстраниться. Я ему позволил, и он, отведя взгляд, достал из кармана носовой платок. Он захотел встать, но я, положив руку ему на плечо, помешал это сделать. Когда Холмс не понял намёк, я легонько его толкнул, чтобы он откинулся на спинку дивана. − Виски? − спросил я. − Что? − Замерев, он на меня уставился. − С некоторыми это работает. − Ах. Нет. Не в небольших количествах, так или иначе. − Упав на подушки дивана, он закрыл глаза. Он выглядел очень уставшим. − Валериана? − Ничего, кроме морфия и хлорала** на меня не действует, Уотсон, но вам, по крайней мере, удалось остановить то, что я медленно себя отравлял. − Он не смотрел на меня или даже не открыл глаза, а его голос был глухим и дрожащим. Видя его таким, я не смог в полной мере насладиться услышанным. − Ну, хорошо. − Поставив перед собой задачу быть логичным, я жалел, что не могу одним прикосновением подарить ему возможность заснуть. − Вы чувствуете физическую боль? − Нет. Уотсон... − Должно же быть что-то для этого. Это случается из-за того, что вы всё время о чём-то думаете? Он кивнул. − О чём вы думаете? Дрожа всем телом, он покачал головой. − Я не... это невыносимо. − Вы не можете мне об этом сказать? − Я положил руку на его плечо, и он сдавленно выдохнул. − О, Боже... − Его голос сорвался, и его голова упала вперёд, когда он снова заплакал. − Идите сюда, мой родной, − сказал я. Когда я его обнял, Холмс, всхлипнув, зарыдал в мой халат. Он потерял способность сдерживать себя, и я, прижав его к себе, положил его голову на своё плечо. Обнимая его, я дарил ему физический комфорт, какой только мог − гладил по прекрасным тёмным волосам и поглаживал по спине. Его ужасные рыдания были чуть приглушены моим плечом. Он ловил ртом воздух и тихо стонал. Холмс пытался заговорить, но его голос срывался и превращался в рыдание. Крепко его обнимая, я позволил ему успокоиться. Он долго всхлипывал, но через какое-то время всё-таки затих в моих объятиях. Его дыхание наконец стало более мягким и естественным, но он не пытался встать и уйти, и я продолжил его обнимать. Теперь, когда он прекратил дрожать, тяжесть его тела на моей груди стала ещё приятней. Всё время держа себя в руках, он старался не обнажать чувства, но сейчас в своих руках я держал доказательство его человечности. Сердцебиение стало ровнее, а дыхание глубже и спокойней. Я мягко поднял его голову. Казалось, что он заснул. Он не возразил против перемещения, только слегка развернулся, чтобы поудобнее устроить голову в моих руках. Я мог бы переложить Холмса на диван, но вместо этого остался, хотя не был уверен, что смогу долго его удерживать в таком положении. Уставившись на слабо тлеющие угли в камине, я думал только о его угловатом теле напротив моего. Почувствовав, что тоже начинаю засыпать, я всё-таки решил подняться. Я не сделал бы ни одному из нас одолжения, пытаясь спать сидя. Посчитав, что Холмс заснул, я выскользнул из-под него, но когда устроил его поудобней, он, шумно вздохнув, открыл глаза. − Уотсон? − пробормотал он. − Простите, − прошептал я. − Я надеялся, что не разбужу вас. − Не волнуйтесь, − сказал он. Его взгляд был всё ещё рассеянным и расфокусированным, хотя в ходе наших расследований я часто видел, как он просыпается буквально за пару секунд. − Если вы уже проснулись, будет лучше переместиться в кровать. − Я предложил ему руку, и он взял её. Он, должно быть, толком так и не проснулся. Холмс охотно ко мне привалился, и я повёл его в спальню. − Я больше не засну, но спасибо, − сказал он, но, так или иначе, резко упав на кровать, закрыл глаза. Сев рядом с ним, я стал гладить его по волосам, так, как делал это, когда держал его в объятиях. Он шумно вздохнул, и я продолжил это делать. Через минуту он снова заснул, и я, покинув его спальню, тихо закрыл за собой дверь. На следующее утро он встал позднее, чем обычно. Выйдя к столу для завтрака, он выглядел гораздо лучше. Оторвавшись от своих записей, я не смог сдержать улыбку, когда увидел, что он в хорошем настроении. − Доброе утро, Уотсон, − поздоровался он, улыбнувшись в ответ. Взяв газету, которую я уже прочитал, он углубился в её изучение. Когда я спросил, хорошо ли он спал, Холмс, пожав плечами, ответил: − Немного. Спасибо. − Такое часто происходит? Он вздохнул. − Это редко влияет на мою работу. − Но вы... ваш разум... − Это не проблема, Уотсон.