Позвольте мне...

***

Наступил апрель. Холмс, занимаясь делами американского миллионера и чрезвычайно назойливого учителя музыки, затем потянул меня в университет, вовлекая в ещё одно расследование, подробности которого, признаю, я так никогда и не узнал. Я наблюдал за ним внимательней, чем делал это обычно, но, по крайней мере до нашего возвращения на Бейкер-Стрит в конце мая, он, казалось, выглядел вполне здоровым. Он не ложился спать до поздней ночи, но такое случалось часто и раньше. Когда я решился спросить его об этом однажды вечером, Холмс ответил: − Я работаю до тех пор, пока способен не спать. Обычно это не мешает. − Я просто беспокоюсь о вашем здоровье. − К настоящему времени я повторял это довольно часто. − Вы же скажете мне, если вам станет хуже? На мгновение он сжал руками подлокотники кресла, но голос его был достаточно спокойным: − Подобное случается со мной время от времени. Бессонница присутствовала в течение всей моей взрослой жизни. − Холмс! − воскликнул я. − Правда? Вам было так же плохо? − Конечно. − Но это недопустимо! Должна же существовать как-то медицинская помощь... сульфонал*, бромиды**... позвольте мне найти что-нибудь для вас, Холмс. − Уотсон, независимо от того, что вы говорите, я никогда не был наркоманом и не собираюсь им становиться. Если я начну постоянно использовать хоть что-нибудь из этого списка, то стану зависимым и уже не смогу без него заснуть. Такие препараты невозможно использовать разово. Сейчас я получу облегчение, а потом и они не будут помогать. И, что ещё более важно, я погибну в таком мире, если не смогу проснуться тогда, когда это будет необходимо. − Вы так мало спите. − Мне это подходит. На самом деле это не помеха − так у меня больше времени для работы. А быстрое пробуждение − привычка, которая прежде не раз спасла мою жизнь. − Но ваше здоровье... − Я думаю, моё здоровье может это выдержать. В конце концов я всё равно засыпаю, когда мне уже совсем плохо; до этого нет никакого смысла прерывать мою работу, чтобы попытаться уснуть. − Я вспомнил, как часто находил его спящим на диване в середине дня или за столом. Несколько раз его лицо из-за этого было в чернилах. − Вы подразумеваете, что работаете до тех пор, пока не падаете с ног, − уточнил я. − Это − единственный метод, который работает. − Холмс... − начал я и замолчал. Я не был уверен в том, что хотел добавить. То, что было в тоне моего голоса, я так и не озвучил. − Если вам нужно что-нибудь, приходите и попросите у меня. Мне всё равно, будет ли это середина ночи... Вы и раньше будили меня, я уже привык к такому. Он скривился, но к концу предложения улыбнулся. − Это очень любезно с вашей стороны, − сказал он. Это не было согласием, но и причины вытягивать его из Холмса не было, ведь я смутно представлял, что предложил. Не думаю, что именно наш разговор способствовал этому, но я был уверен, что в течение следующих двух ночей полноценно Холмс не спал. Но, казалось, он не страдал от этого. Немного он всё-таки спал; удаляясь вечером в свою спальню, я не находил его утром за столом, за которым он проводил свои химические опыты. Независимо от того, вредила ли ему бессонница, я начал слышать его скрипку в очень странное время. Она никогда не будила меня − на самом деле было довольно приятно засыпать под звуки мелодии. И я помню, что когда мне случалось задремать посреди дня, в полусне я слышал то, что казалось мне музыкой сфер. Он никогда раньше не извлекал из скрипки вопли и резкие звуки в такие времена, но однажды подобное всё-таки произошло. Проснувшись, но ещё находясь в полудрёме, я услышал, как он расхаживает по гостиной, извлекая из скрипки ужасающие звуки. Обычно, когда Холмс играл для самого себя, музыка была атональной*** и немного раздражающей, оставаясь при этом, по крайней мере, по своей сути, органичной. Сейчас этого не было. В той музыке, которая рождались инструментом рядом с моей комнатой, не было никаких чувств, это скорей напоминало кошачьи концерты и вопли. Он прекратил играть так же внезапно, как и начал, и в тишине мне показалось, что я услышал, как хлопнула дверь его спальни. Я решил вернуться ко сну, но из комнаты послышался глухой стук, а затем я услышал его голос, разбитый и задушенный, но, тем не менее, это был Холмс: − О, Боже!.. Вскочив, я только на полпути к моей двери подумал, что же делаю. Я позволил мотивации довести меня до гостиной. Его дверь была, конечно же, закрыта. Я постучал; всё, что мне хотелось сделать, это распахнуть её и подойти к нему, но привычки всей жизни слишком трудно сломать, даже если самого Холмса никогда не волновали закрытые двери, когда он будил меня. Я услышал всхлип, прежде чем постучал, но как только это сделал, наступила тишина. Я подождал минуту, а затем позвал: − Холмс? Ответа не последовало. Я должен вернуться в кровать и спросить его об этом утром или же всё забыть. Это не было похоже на тот, прошлый раз, в гостиной, ведь тогда я к нему не вторгался. Я подёргал дверь, и она открылась. Холмс тихо лежал на спине, прикрыв глаза рукой. Кроме моей свечи, в комнате не было больше никакого света, и всё, что я видел − это его фигура на кровати, окружённой тенями. Он был одет, но набросил на ноги одеяло. − Снова бессонница? − спросил я. Он вздохнул. − Конечно, она. − Мне так жаль. Вы не должны лежать здесь один. − Я хотел притвориться, что у меня есть шанс заснуть, − ответил он, уставившись в потолок. − Вы должны знать, что можете приходить ко мне, когда такое происходит. Я просил вас; я не буду расстроен. − Ммм. − Это не было ни подтверждением, ни отказом; едва ли даже признание. − Я должен уйти? − Нет, − выпалил он с гораздо большим интересом, чем было в его голосе до сих пор. А затем, более спокойно, добавил: − Если вы будете так добры. Я сел на кровать рядом с ним. Он редко говорил что-то столь эмоциональное; такая открытость в его речи была неслыханна. Я так жаждал озвучивания хоть какого-то явного признака его дружбы, и, наконец-то, получив его, я им наслаждался. Подвинувшись и перевернувшись на бок лицом ко мне, он освободил для меня побольше места, и я потянулся к нему, чтобы прикоснуться, но это было неудобно сделать, он всё равно находился далеко. Я лёг рядом с ним и положил руку ему на плечо. Это было слишком интимно, но удобно. Он немного успокоился, и я придвинулся ближе. Я надеялся, что от моего присутствия он расслабится ещё больше, так же, как это случилось в прошлый раз. Вместо этого он снова напрягся. − Тсс, − прошептал я. Проведя рукой по его спине, я подтянул его ближе и... − О. Холмс резко от меня отпрянул, а его лицо вспыхнуло от смущения. − Холмс, это не имеет значения, − быстро сказал я. − Я всё понимаю... в происходящем нет ничего такого... это − чисто физиологическая реакция. Не смущайтесь. − Конечно, − пробормотал он. Устраиваясь поудобней, я думал о том, что можно ещё сказать на другую тему, но был слишком ошеломлён для того, чтобы успеть сказать в данный момент что-то толковое. «Так или иначе, всё эмоциональное мешает ясности разума, который для меня превыше всего», − услышал я голос Холмса в своей голове. Я всегда думал... Не знаю, что я думал. Он всегда казался таким далёким от всех физических проявлений чувств − по крайней мере, сознательно. Он мог подрывать своё здоровье истощением или наркоманией, или, как я сейчас обнаружил, бессонницей, но я никогда даже представить не мог, что он так отреагирует на прикосновения. И вот он здесь... а я в его постели, и он... Я должен был задать ему сугубо медицинский вопрос. − У вас... − начал я. − Уотсон, пожалуйста, не... − Он учащённо задышал. Я уставился в потолок. − Оргазм часто приводит к вялости и сонливости, − собравшись с духом, сказал я. − Вы пробовали его? Судя по оглушительной тишине, мне удалось его поразить. − Я не могу, − в конце концов ответил Холмс. − Не тогда, когда я устал. − Что вы подразумеваете под тем, что не можете? − Мысленно. Я не могу сконцентрироваться. − Сконцентрироваться? − Да. На нём или на чём-то ещё. Идея сего действа, требующего интенсивной концентрации, мне была чужда, но учитывая глубину и широту ума Холмса, я предположил, для него это нормально. − А как насчёт... − Это должно было быть простым вопросом... должно, но не было. Я чуть не сказал «...женщин», но что-то остановило меня. − ...Других людей? Когда вы с кем-то? Он молчал так долго, что я подумал, что он вообще не будет отвечать. − В последние годы я не делил постель ни с кем. Я полагаю, что такое возможно. Я попытался подумать над способом предложить ему попробовать это. Я представил, с кем он, возможно, делил постель. Но не смог вообразить его с женщиной лёгкого поведения или любой другой женщиной. Я позволил себе представить его с мужчинами. Это казалось более вероятным, хотя мне было трудно в это поверить. Считалось, что такие желания основаны на фундаментальной женственности души, но связать женственность и Холмса у меня не получилось. И всё же... всё же... Я был знаком с этим человеком больше десяти лет, но, учитывая выбор, не знал, с кем он делил постель. К тому же меня поразила сама мысль, что он может кого-то хотеть. Внезапно мне это показалось абсурдным. − С кем... с мужчинами? − осторожно спросил я. В комнате было так тихо, что я смог услышать, как он вздохнул. − Время от времени, − ответил он. − Уотсон, почему вы об этом спрашиваете? − Я не стану думать о вас из-за этого плохо, − добавил я. − Ах. − Его голос был резким. − Конечно, нет. − Я говорю правду. Просто кажется странным, что я этого не знал. Он фыркнул. − В этом есть смысл: я не хочу широкой огласки. Будь вы лучшим наблюдателем, всё равно не заметили бы. − Это не решало проблему? − Какую? − Вашей бессонницы. − Я не знаю то, что вы имеете в виду, − холодно произнёс Холмс. − Если вы подразумеваете, что безудержные чувственные связи с содомитами − эффективное средство от временной бессонницы, то вам лучше поменять работу в качестве медицинского работника. Не будете ли вы столь любезны уйти − оставшуюся часть ночи я хотел бы побыть в уединении своей комнаты. − Простите меня. − Я расстроился. − Я не хотел вас оскорбить. Я совсем не это имел в виду. − Опустив ноги с кровати, я встал. − Дело не в вас. − По его тону это нелегко было понять, но я ему поверил. − Да, я знаю, что вы этого не хотели. Доброй ночи, Уотсон. − Доброй ночи, − сказал я и удалился в свою спальню, ругая себя на чём свет стоит. Я умылся, почистил зубы и полистал книгу, но, в конце концов, был вынужден признать, что у меня такая же проблема, как у Холмса. По крайней мере, с этой проблемой я мог справиться сам. Я подумал о Холмсе, лежащем в кровати с открытыми глазами и испытывающем дискомфорт, о его бешено работающем разуме, не испытывающем облегчения из-за страха раскрыться, шантажа, тюремного заключения. Я действительно никогда не задумывался над этим вопросом и никогда ни с чем подобным не сталкивался. И всё же, эта проблема сейчас у меня была. И с ней надо было что-то делать. Обхватив себя, я попытался думать о женщинах, о маленьких тонких руках и длинных тёмных волосах, а затем неизбежно мои мысли вернулись к Мэри, к её улыбке и выражению её лица, которое у неё всегда было в постели, как будто я показывал ей что-то совершенно новое. Не знаю, спал ли Холмс той ночью, но весь следующий день я его не видел. Миссис Хадсон, будучи более храброй, чем я, и не имеющая причин для нерешительности, постучала в его дверь во время ужина. Заглянув в его комнату, она отступила, чтобы сказать мне, что он спит. На следующее утро он вышел к завтраку, когда я уже с ним закончил и просматривал свои записи. − Хопкинс думает, что нашёл что-то для меня, − сказал он, посмотрев на меня. − О, да? − Обрадовался я. Мне не хотелось возвращаться к нашему последнему разговору. − Да. − Он вручил мне письма – в том числе адресованные мне, всегда менее интересные, чем его. − Я должен буду разобраться с этим делом. Не удивляйтесь, если мужчины будут спрашивать капитана Бэзила. − Сказав это и подхватив остальную корреспонденцию, он прикрепил её к каминной полке своим необычным способом и исчез в спальне. Через пять минут он снова вышел, надел шляпу и застучал каблуками по лестнице. Он то приходил, то уходил в разное время в течение недели, и я не знал больше ничего об этом деле, пока инспектор Хопкинс не поделился со мной подробностями. Но в этом не было ничего необычного, поэтому никаких разногласий между нами не было. У меня вошло в привычку искать у Холмса признаки ухудшения здоровья, и так продолжалось всё лето. Всё это время у него было много работы, но между расследованиями он спал довольно хорошо. Несколько раз он просто падал без сил на диван, и я, укрыв его одеялом, вёл себя максимально тихо, пока не удалялся в свою комнату. Однако, иногда он просыпался просто от звука закрывающейся двери. Проснувшись и посмотрев на время, он затем продолжал делать то, что делал до этого, как будто ничего не произошло. У нас были дела о подделке в Хэмпстеде, мы расследовали убийство гувернантки и исчезновение молодого виконта. Холмса звали на неисчислимое количество государственных и частных дел, и − в отличие от тех, когда он исчезал − я знал все подробности. Он попросил, чтобы я больше не издавал историй, так как его известность уже была на уровне, неудобном для маскировок, но, так или иначе, я всё равно продолжал делать записи. Когда-нибудь он позволит мне продолжить, а я всегда любил о нём писать.