Позвольте мне...

***

Но несколько недель спустя он меня спросил. Плотно пообедав после расследования, мы затем вернулись на Бейкер-Стрит, где проговорили у камина до поздней ночи. Поднявшись вместе со мной, Холмс остановил меня, положив ладонь на руку. − Уотсон, − сказал он, когда я повернулся, чтобы на него посмотреть, − не будете ли вы так добры... − Вам нужна... моя помощь? − спросил я. − Да. − Да, − повторил я за ним, мгновение спустя сообразив, что сделал это очень поспешно. Я пользовался любой возможностью, чтобы прикоснуться к нему, как будто он... как будто я... Холмс кивнул в сторону своей спальни, и я последовал за ним. Мы разделись в тишине, не глядя друг на друга, а потом я присоединился к нему в кровати. Не придвинувшись ко мне и не наклонившись ближе, он посмотрел на меня так, как будто прикоснулся... как будто прикоснулся к моему сердцу сквозь грудную клетку. Закусив губу, я отвёл взгляд. Он уже не смотрел ни на моё лицо, ни на моё тело, поэтому ничего не заметил. − Сейчас? − мой голос в темноте внезапно оказался очень громким. − Да. Я не мог смотреть на него в открытую в такие моменты. Я не раз пытался это сделать, чтобы понять чувства Холмса, но у меня не получалось, несмотря на то, что его глаза всегда были закрыты. Не было никаких причин смущаться, но такое рассматривание меня волновало, подталкивая сократить расстояние между нами, поменять положение, заставить его открыть глаза и посмотреть на меня, прижать его к себе и... Застонав, он кончил в мою руку, и я отстранился быстрее, чем обычно. Отвернувшись от него, я вытер руки и задышал медленнее, жалея, что ничего не могу поделать с мыслями. Когда я повернулся к нему несколько минут спустя, он уже спал. Я хотел и не хотел уйти. Веки Холмса затрепетали. Глубоко и тихо вздохнув, я подвинулся поближе и обнял его. Он прижался ко мне. Одна из моих рук оказалась зажатой под ним; я чувствовал жёсткие линии его рёбер и пресса, и движения груди при дыхании. Холмс был худым и сильным в моих руках, и я радовался тем ощущениям, которые были там, где он доверчиво прижался ко мне во сне. Но мне было тяжело игнорировать свою реакцию на ситуацию. Моё тело с завистью и страстью откликалось каждый раз, когда он кончал, и этот жар во мне разгорался всё больше и больше. Но я не мог справиться с ним никаким способом − делать это в его постели, без его ведома, казалось неправильным. Так что я лежал в темноте, держа в объятиях моего самого дорогого друга, физически комфортного и ментально страдающего, или, может быть, наоборот, пока, наконец, тоже не заснул. Я проснулся от звука, что кто-то ходит по комнате. Такое присуще многим, то, что в течение минуты я не понимал, что нахожусь в незнакомой постели. Открыв глаза, я был дезориентирован до тех пор, пока по расположению кровати у окна не понял, где нахожусь. Комната не ощущалась незнакомой. Всё казалось таким правильным; кровать, которая не так уж отличалась от моей собственной, всё ещё хранила запах Холмса. − Доброе утро, − улыбнулся я ему. Он улыбнулся в ответ, а затем вернулся к своей бритве. Я быстро ушёл, как всегда делал в такие дни, задаваясь вопросом, не была ли его улыбка немного натянутой. Но это утро было холодным, и я сосредоточился на одежде вместо этих проблем. Когда я вышел в гостиную, Холмс спрятался за газетой, делая вид, что не заметил моего появления. Так как в подобном его поведении не было ничего необычного, я устроился за столом и принялся завтракать. Я был всегда немного возбуждён после таких ночей, никогда не зная, чувствовал ли он то же самое или уже небрежно удалил предыдущую ночь из своей головы. Он ничего не произнёс до тех пор, пока мальчик-слуга не поднялся по лестнице с телеграммой, а затем просто изогнул брови и вручил её мне. Бумага вернулась к нему, когда я прочитал сообщение. Оно было немногословным и коротким, как многие другие подобные записки. Ваша помощь необходима, если это возможно. Исчезновение на 17 Скотт-Лейн. − Лестрейд. − Вы возьмёте это дело? − спросил я. − Да, думаю, что да. − Вы что-нибудь слышали о нём до настоящего времени? − Ничего, − сказал он, не поднимая головы. Мне показалось, что он сейчас не хочет со мной говорить. Я взял одну из газет, которые он уже прочитал, и попытался из-за этого не расстраиваться. Как только мы прибыли на место происшествия, всякая напряжённость между нами исчезла. По крайней мере, когда она исчезла, я попытался вернуться к привычной мне роли его компаньона. Холмс исследовал гостиную до мельчайших деталей, и, наблюдая за ним, я расслабился. Как обычно, мне не удалось ничего увидеть, но я не был обязан − поэтому мне оставалось только наслаждаться тем, как он это делал, находя самые незначительные улики. Наконец, презрительно фыркнув, он встал. − Я сомневаюсь, что человек находится в опасности, − объявил он. Лестрейд посмотрел на него скептически. − Вы знаете, где он? − Очень скоро буду, − спокойно сказал Холмс. − Довольно примитивное дело, но я думаю, им можно занять время. Мы должны взглянуть на бумаги. Какими были его финансы? Лестрейд посмотрел на дверь, за которой находилась домочадцы Пратта − жена и дети. − Не столь хороши, как я понимаю. У нас есть разрешение осмотреть его офис. − Превосходно. Уотсон, хорошо? А я задам повару несколько вопросов. − Когда я кивнул, он поднял на меня взгляд на пару секунд. В подобном его поведении не было ничего необычного, но я не мог не думать о том, что произошедшее прошлой ночью − когда он, сдавшись, попросил мою руку, вместо того, чтобы принять то, что предложил бы я − утром его расстроило. И если бы это было так − если существовал риск нанести вред нашей дружбе такими вещам − тогда он должен был это остановить. Мне такая идея не пришлась по душе, хотя для этого не было никаких причин. Но ничего другого не могло быть сделано. Я не должен был говорить об этом вслух и не стоило сейчас об этом думать. Я попытался сосредоточиться на инструкциях Холмса. Мой друг, появившись приблизительно через час, увидел, что я преуспел. Просмотрев бумаги, которые я ему вручил, и указав на клиентов и заказчиков Пратта, он кивнул. − Нам, вероятно, придётся заглянуть в его офис, − сказал он, − но это будет только началом. Я не ожидал, что мы посетим каждое из упомянутых мест. Возможно, я немного утрирую, но мне показалось, что в тот день, почти не пользуясь кэбом, мы с Холмсом обошли половину Лондона. Заглянув в очередной офис, он задавал вопрос и мы тут же уезжали. Когда мы наконец добрались до паба − где он остановился, чтобы спокойно поговорить с буфетчицей − я воспользовался этим временем, чтобы присесть. Было холоднее, чем обычно, и я уже жалел, что не позволил ему устроить этот забег без меня. Закончив разговор, Холмс с удовлетворением потёр руки и бодро сказал, что на сегодня он закончил. Мы быстро пообедали и добрались до дома в кэбе. Сняв пальто, я пересёк комнату, чтобы перед сном налить себе немного виски. Взгляд Холмса внезапно сосредоточился на мне. − Уотсон, − сказал он, − вы, наверное, устали после такого насыщенного событиями дня? − Нет, я чувствую себя достаточно хорошо, − возразил я. − Я просто хочу лечь спать пораньше. Он наклонил голову в сторону в вежливом недоверии, в отношении которого в его работе было слишком много практики. − В этом нет ничего такого, − добавил я. − Мой дорогой Уотсон, почему я должен поверить вам, когда вы отказываетесь поверить мне? Я покачал головой. − Я спросил, − продолжил Холмс, − потому что подумал, что мог бы быть вам полезным. Меня бросило в жар от осознания, каким способом я «был полезным» последние несколько месяцев. Я пытался этому помешать отразиться на моем лице, но Холмс поспешно продолжил: − Такая погода плохо отражается на вашем плече. Я хотел бы предложить турецкие бани, но в качестве немедленного решения мог бы быть пригодной для эксплуатации заменой массажиста. Я сделал паузу. − Вы думаете, что сможете мне помочь? − Я не могу сказать; я мог бы попробовать. − Ну, хорошо. Мы остановились на пороге моей спальни, и я попытался справиться со смущением, которые испытывал накануне ночью. − Я должен раздеться? − По крайней мере, снимите рубашку, − попросил Холмс, и я разделся выше талии. Его пристальный взгляд был совершенно нечитаемым, и я сказал себе, что зря воображал там что-то ещё. − Ложитесь на живот. Он встал предо мной на колени и на какое-то время замер. Я уже собирался перевернуться, когда его руки приземлились на мою спину. Я ожидал, что Холмс начнёт медленно, но он стал разминать мои мышцы, ясно имея перед собой направление и цель. Его прикосновения были уверенными и решительными, и я не был готов к эффекту. Мое тело, сразу откликнувшись на эти манипуляции, расслабилось от них. В его касаниях была точность, аккуратность, почтительность, лю... − но не было любви. Он не был на меня рассержен, и его прикосновения... он касался меня, как будто... он, должно быть, чувствовал... Его прикосновения отвлекали, и я был благодарен ему за это. Спустя какое-то время я спросил: − Как вы это делаете? − «Знания по анатомии», − улыбаясь, ответил он, − «точные, но бессистемные»*. − Холмс, − застонал я. − Если бы я знал, что вы будете упрекать меня за это до конца дней моих, я бы не стал этого издавать. − Я предпочёл бы, чтобы вы этого не делали, − сказал он. Его пальцы, добравшись до моей лопатки, нашли и уничтожили средоточие боли, и я застонал от облегчения. Поменяв своё положение так, чтобы сесть рядом со мной, Холмс перешёл к другому плечу. Когда он закончил, я почувствовал, что нахожусь совершенно без сил. Но когда он взял в руки свечу и собрался уйти, я сел и, потянувшись к нему, попросил: − Останьтесь. − Я так хорошо спал рядом с ним, зная, что делает со мной его присутствие. Я ожидал, что он откажется, но вместо этого почувствовал, что матрас просел. Я лёг и чуть подался вперёд, чтобы прижаться к нему. На следующее утро я обнаружил себя в объятиях Холмса. Мне было комфортно, но я осторожно из них выбрался, стараясь его не разбудить. Он никогда не заставлял меня почувствовать в такие моменты смущение, но я всё равно его ощущал. Встав с кровати и отведя плечи назад, я почувствовал, что боль под левой лопаткой исчезла без следа. У меня было гораздо больше хороших дней, чем плохих, даже зимой, но никогда не было такой ночи, как накануне, и я не мог не улыбнуться, радуясь отсутствию боли. Холмс вытянул руку в сторону и, не найдя меня в кровати, моргнул и открыл глаза. − Доброе утро, − сказал я. Он приподнялся на одной руке и улыбнулся. − Доброе утро, − ответил он, и я вернул ему улыбку. Спустив с кровати ноги и немного развернувшись, Холмс остался сидеть, хотя я подумал, что он хотел бы подняться и приступить к работе. Одевшись, я ушёл, прежде чем миссис Хадсон поднимется к нам с завтраком. Когда он уже был на столе, Холмс вышел из своей спальни полностью одетый. Подойдя к двери, он остановился, чтобы взглянуть на меня. − Уотсон, − сказал он раздражённо, − пойдёмте, я хочу разобраться с этим делом. − Оно может подождать ещё двадцать минут, пока вы завтракаете, − возразил я. − Глупости. − Приземлившись в кресло, он стал просматривать газету, делая вид, что очень этим занят, а я поспешно закончил завтракать. Как только я это сделал, он прекратил постукивать ногой, вскочил с кресла и бросил мне моё пальто. Холмс вернулся в паб, который мы посетили накануне ночью, а затем − в старый дом, который был разделён на квартиры. Холмс как обычно был очень внимателен к деталям окружающей обстановки, но я не мог сосредоточиться ни на чём, что он говорил. Я продолжал наблюдать за ним: за его глазами, движениями рук, тонким изяществом походки. Посреди дела, сосредоточившись на нём, он никогда не замечал, на что я отвлекаюсь. Я не мог объяснить этого. Я видел Холмса каждый день в течение двух лет, и половину десятилетия за несколько лет до этого, но сейчас смотрел на него совсем по-другому. Теперь, с каждым брошенным на него взглядом, я открывал в нём что-то новое. Я позволил себе на это отвлечься. Обычно я забывал большинство личных проблем, когда у нас было расследование, но в этот раз, несмотря на то, что мы занимались поисками, это состояние только усугублялось. Сейчас на Холмсе сосредоточилось всё моё внимание, хотя обычно его работа была убежищем от моих собственных проблем. Такие вот дела... Я уже смутно понимал, что со мной происходит, но пытался задвинуть это подальше, оставить для более удобного для этого времени. Квартира, в которую Холмс так стремился попасть, в данный момент оказалась пуста, хотя там были признаки того, что в ней живут. Он всё внимательно осмотрел, а затем, с триумфом в голосе крикнув про какой-то пустяк, потянул меня из здания и мы, поймав кэб, направились в Скотланд-Ярд. Я не сделал про тот день ни одной записи, и сомневаюсь, что если бы взялся за перо, в моём блокноте что-то про него появилось бы. Я помню определённые моменты очень ясно и чётко. Холмс протянул руку, чтобы помочь мне выбраться из кэба, как делал тысячу раз до этого. Его взгляд, казалось, прожигал меня насквозь, а его перчатка не сделала ничего, чтобы удержать тепло между нами. Он отвернулся и вошёл в здание, ничего не заметив. Холмс поговорил с Лестрейдом о деле, а я в это время пытался не прислушиваться к их разговору. Его глаза встретились с моими, когда Лестрейд что-то сказал. Холмс изогнул одну бровь в бессловесном комментарии, и я наклонил голову, чтобы скрыть свою улыбку. Холмс мерил шагами комнату, пока Лестрейд разбирался с формальностями, и... я никогда раньше не смотрел на его ноги. Но сейчас я смотрел. Когда он бродил по нашей гостиной, забирался в своё кресло с ногами или перепрыгивал через мебель, если был взволнован, я смотрел на него, не думая ни о чём. Сейчас же я не мог прекратить об этом думать. Я знаю, что Холмс испытал некоторые затруднения при выборе вариантов, но всё, что я помню, что он искал какие-то мелкие улики, а затем, найдя, рассказывал о них. Его лицо было всего лишь в дюймах от моего, сияющее от волнения и уверенности. А я... я идиот, ненормальный. Я хотел его. Конечно, я хотел его. Когда я его не хотел? Я сомневаюсь, что Холмс что-то заметил, поскольку он отвернулся и позвал Лестрейда. Я держал себя в руках, позволяя этому знанию во мне разрастаться. После бара, в котором уже были, мы посетили другой, где и нашли Пратта. Он убежал с буфетчицей из паба, который мы посетили накануне ночью. Это был офис одного из её друзей, которые предложили ему работу. − До смешного просто, − сказал Холмс, когда Лестрейд арестовал человека за мошенничество. − Пойдёмте ужинать, Уотсон. Возвращаясь на Бейкер-Стрит после обеда в Савойе, я пытался не наклоняться слишком близко к Холмсу в кэбе. Он, как обычно искрясь очарованием и самодовольством после того, как дело было закрыто, говорил обо всём, а мне было ужасно тяжело вести себя обычно. Но я использовал это время, чтобы собраться с мужеством, и это было не трудно, когда он показывал свой блеск так явно. Когда мы приехали домой, я буквально ёрзал от нетерпения. Подойдя к буфету, я спросил его, не хочет ли он выпить, и он, улыбнувшись мне с дивана, согласился. Я обычно устраивался в своём кресле, чтобы расслабиться и спросить его о выводах, но сегодня вечером сел рядом с ним на диван, вручив ему стакан. Наслаждаясь виски, мы просидели в течение нескольких минут в тишине, но я уже не мог сдерживаться. − Холмс, − обратился я к нему, − Я − ещё больший идиот, чем вы имели в виду, называя меня так. На лице моего друга на мгновение отразился абсолютный шок, рука его дрогнула, и виски чуть не выплеснулся из стакана. − Нет, вы не идиот, − сказал он, восстановив самообладание. − Вы на самом деле так мне помогаете, Уотсон, и я не... − Только такой идиот, как я, − перебил я его, − может заниматься любовью с человеком в течение шести месяцев, не понимая, что на самом деле в него влюблён. Стакан в руке Холмса задрожал, и он инстинктивно обхватил его второй рукой. А потом, поставив стакан на ковёр, мгновение спустя он обнимал руками моё лицо. − Джон, − прошептал он. Я разглядывал его лицо. Жар охватил моё тело; это было знакомо и в то же время так ново. − Вы позволите? − спросил я. Независимо от того, что мы делали, мы ни разу не целовались. Его губы − полные, тёплые и гладкие − приблизились к моим. Я ощутил под пальцами щетину на лице Холмса. Притянув его поближе, я увидел, как его рот приоткрылся. Холмс целовался так, как будто у него была цель, и этой целью было то, чтобы продолжать меня целовать. Его язык играл с моим. Скользя им по моему, он выписывал на нём узоры, нежно прикусывая и его, и нижнюю губу. Он, казалось, экспериментировал − прошли, должно быть, годы, с тех пор как он кого-то целовал − моя кровь закипела от этой мысли. Я неохотно отстранился, чтобы куснуть его за кожу на подбородке. Он выдохнул и наклонил голову ко мне. Одна из его рук скользнула в мои волосы; другой он вцепился в свой шейный платок, дёргая его до тех пор, пока не добрался до воротника. Как только его шея была обнажена, он толкнул меня туда, где я мог безопасно оставить метки. − Джон, − выдохнул он, откидывая голову ещё больше, чтобы подарить мне возможность украсить его кожу. − Идиот, − пробормотал я в его шею. − Идиот и трус... − Никогда, Уотсон. Он наклонился, чтобы снова меня поцеловать, и мы, обнявшись, стали это делать ещё более неистово. Он весь состоял из острых и неловких углов, и я никогда не думал, что когда-нибудь захочу кого-то, кто будет таким. Я хотел его отчаянно. Пальцы Холмса запутались в моих волосах, и я притянул его за бёдра, пытаясь посадить на свои колени. − Кровать, − выдохнул он. − Позвольте мне уложить вас в кровать должным образом. Мы встали, продолжая держать друг друга в объятиях и не желая отпускать. Он был выше, чем я, и новизна этого возбуждала. Прижавшись к нему, я ощущал его сильное худое тело, наконец-то позволяя себе признать его привлекательность. У меня не было ни малейшего желания от него отстраняться, я не хотел, чтобы кто-то из нас это сделал. − Уотсон, − застонал он после того, как я страстно его поцеловал, и мы чуть не упали обратно на диван. − Боже, Уотсон, позвольте мне... Он потянул меня в свою спальню, а затем, когда захлопнул дверь, сдёрнул с меня шейный платок. Сражаясь с моим воротником, пуговицами рубашки и жилетом, он понял, что делает это не в том порядке. Я и не рассчитывал на правильную последовательность, поэтому, всё, что мог сделать, это раздеться сам. Прежде чем я сообразил, где его руки, они уже снимали с меня брюки. Я обхватил его лицо и поцеловал в приоткрытый рот. Встретив меня с прежней страстью, он отказался отвлекаться от своей задачи. Через минуту я уже был голый и лежал на спине в его постели, не уверенный в том, как там оказался, а он обнимал меня и целовал. Его голая грудь прижималась к моей; она была мускулистой и, несмотря на это, потрясающей. Прижавшись к нему, я почувствовал, как он возбуждён. Теперь, когда я не должен был скрывать своё собственное возбуждение, я качнул бёдрами в его сторону просто потому, что мог. Он повторил за мной это движение. − Позвольте мне, − застонал он. Он прижался лицом ко мне под подбородком и прикусил кожу на шее. − Боже, Джон, позвольте мне. − Да, − согласился я, хотя не понимал того, на что соглашался. Он застонал и прижался к моему бедру, а затем переместился, чтобы поцеловать мой сосок. Встав на колени, он стал целовать меня везде, и я, сообразив, куда он направляется, вцепился в простынь, пытаясь помешать себе кончить от этих мыслей. − Позвольте мне, − прошептал он, а затем обхватил меня губами. Всё, что я мог сделать, это позволить ему. Он включил меня как газовую горелку, и я почувствовал, будто через меня помчалось горячее топливо. Если у него и не было практики, то он, конечно, оказался весьма способным. Его язык, его губы, весь его рот... О, Боже, да весь он. Мой член погружался в мягкое и влажное тепло его рта, и я не мог не толкаться в него. Он застонал, и этот звук был приглушён моим членом в его рту. Это была самая опьяняющая вещь, которую я когда-либо слышал. − Шерлок, − выдохнул я. − Я близко... У него явно не было намерения останавливаться. Я попытался сдержаться, попытался, по крайней мере, сдержать крик, но у меня мало что получилось, когда я кончил в его рот. Он не отстранился, и... Боже, эта мысль... Спустя какое-то время, когда эйфория оргазма стала меня отпускать, Холмс отстранился. Он потянулся, чтобы поцеловать меня, а затем уткнулся лицом в моё плечо. Его рука нырнула между нами. Я положил свою руку на его, и он быстро кончил, дрожа и задыхаясь. Я развернул его лицом к себе и снова поцеловал. Мы лежали обнявшись в течение нескольких минут. Холмс дышал и улыбался напротив моей шеи. Когда удовлетворение почти развеялось, я почувствовал неясное беспокойство. − Я хотел сделать больше для вас, − прошептал я. − Сегодня вечером? − сонно спросил Холмс. − Как? − Ничего такого, что я уже не делал для вас почти дюжину раз. Это не было... − Это было всем, − перебил меня Холмс. − Знали бы вы, что это такое... лежать рядом с вами, когда вы ко мне прикасались, и думать, что я никогда не... это было намного больше, Джон. − Вы думали... ну, конечно. О, мой дорогой Холмс. Мне так жаль. Почему вы не сказали... Ох. − Да, не задавайте глупых вопросов, Уотсон, − сказал он, уткнувшись носом в мою шею. − Теперь вы позволите мне заснуть?

***

− Вы не поняли? − поинтересовался Холмс на следующий день во время завтрака. − Понял что? − спросил я. Я имел право на некоторый сумбур в голове, учитывая, что до этого он минут двадцать молчал. − Поняли кое-что, − глубокомысленно изрёк он. − Холмс! − Я имею в виду, вы не поняли, что я... не имеет значения. Я отложил свою вилку. − Речь идёт о нас, − сказал я. − Холмс, понимаю, что я очень медлительный... мне так жаль, если я причинил вам боль. До недавнего времени я не ожидал, что вы захотите чего-то большего. − Именно это я имел в виду, − подтвердил Холмс. − Я думал, что был смущающе очевиден. Я должен был подумать над этим комментарием какое-то время. − Вы не были, − наконец сказал я. − Но мне жаль, что вы не были. Он вздрогнул. − Я не мог этого представить. Но, Уотсон... вы могли меня об этом спросить. − Я не мог подумать, что вы... − поспешил я добавить. − Я счастлив с вами таким, какой вы есть. − Тем не менее, вы могли, − улыбнувшись, сказал он.