Позвольте мне...

***

Холмс продолжил работать и по ночам, не принимая во внимание своё здоровье. Когда у него было важное расследование, не стоило и пытаться его отговорить − даже попробуй я, это всё равно не возымело бы действия. Но, уставая, с каждым делом он не мог работать в таком режиме, и я прилагал все усилия, чтобы проводить его в спальню, хотя и не всегда для сна. Иногда, потянув меня на себя, он брал мою руку в свою; тишина становилась выжидающей, и я просил разрешения. Он никогда не отказывался. Я не знал, что кто-то другой сказал бы о происходящем, но нам повезло, что меня это не волновало. Мой друг выглядел таким посвежевшим, когда спал должным образом. Его разум сиял ещё ярче, чем обычно, и работа продвигалась быстрее. Энергия Холмса становилась управляемой, и поэтому во время расследований его внимание всё время вознаграждалось. Искра гения, которая так меня в нём привлекала, стала ещё более явной, чем когда-либо. Если у него не было дел, он улыбался и играл на скрипке красивые импровизации, а его речь искрилась. Так что я продолжал делать то, что дарило ему возможность высыпаться, когда замечал, что его мучает бессонница или видел, что он засиживается ночами. Я провожал его в постель и дарил ему наслаждение. Никогда не было ничего, кроме моей руки. Быстро ей работая, я искал на его лице малейшие признаки удовольствия − доказательство того, что всё делаю правильно. Я каждый раз желал, чтобы мой друг не скрывал свои эмоции, но он всегда сохранял всю возможную в таких случаях невозмутимость. Я хотел, чтобы Холмс, задыхаясь, всхлипывал и, кроме тихих невнятных стонов удовольствия и редких вскриков, которые не смог сдержать, произнёс настоящие слова − благодарность, инструкции, моё имя... Но даже его оргазм часто сопровождался только негромким ворчанием. Холмс крепко сжимал зубы, будто от боли, и если бы не доказательство на моих пальцах, я не понимал бы, что он кончил. Один раз я попытался покинуть кровать после того, как он задремал. Когда я встал, Холмс немного пошевелился. И, хотя я пытался двигаться максимально тихо, прежде чем достиг двери, он пробормотал: − Уотсон? − Я здесь, − отозвался я. − Ложитесь спать. Я не знаю, сказал бы он это, если бы полностью проснулся. Но я вернулся и лёг рядом с ним. Он обвил меня всеми конечностями и, казалось, немедленно снова провалился в сон. Я жалел, что не могу оставить его, не разбудив. Кровать была узкой, а присутствие в ней моего тела заставляло её казаться ещё меньше. И всё же я не хотел отказываться от тепла его тела ради собственного уединённого отдыха. Я так хорошо спал, ощущая рядом с ним комфорт и безопасность. Я не проводил каждую ночь с ним, целомудренно или как-то иначе. Я не мог примириться со своей совестью. Вместо этого, в тот момент, когда понимал, что Холмс изнуряет себя, я пытался остановить это раньше, прежде чем он нанесёт себе травму. Он упрямился, утверждая, что работа не утомляет его, а тело заставляет спать, когда это необходимо, а не раньше. Но у меня были глаза, и я мог сказать, когда он был истощён. В середине дня, когда Холмс оказался в тупике из-за дела наборщика с Флит-cтрит, я наконец оторвался от железнодорожного расписания и сказал: − Холмс, присядьте. Вы мечетесь по гостиной вот уже около двух часов. − Я ничего не вижу! − рявкнул он, зарывшись руками в волосы. − Это должно быть так просто и ясно, но у меня ничего не выходит. − Когда вы в последний раз спали? − спросил я его, прежде чем он начнёт разглагольствовать. − Это несущественно. − Холмс. − В последний раз − накануне ночью. Я в порядке. − Подойдите сюда. Проигнорировав меня, он повернулся, чтобы снова начать мерить шагами комнату. Встал и подойдя к Холмсу, я взял его за руку, а потом подтолкнул к дивану. Шумно выдохнув, он резко упал в мои объятия. − Это не должно так на меня влиять, − пожаловался он. − Конечно, это влияет и на вас. − Прижимая Холмса к груди и гладя по волосам, я почувствовал, как его тело покидает напряжение. Он замер в моих объятиях, как доверчивый кот, а затем неожиданно отпрянул. − Мой дорогой Холмс, успокойтесь, − сказал я, снова притягивая его к себе. Через некоторое время он затих. Обняв, я продолжил гладить его по волосам и плечам, и дыхание моего друга начало выравниваться. Я осторожно положил его голову на свои колени. Не будь он таким уставшим, возможно стал бы протестовать, но вместо этого просто вздохнул и расслабился. Я продолжил разбираться с железнодорожным расписанием. Пролистав его, я сделал примечания, так, чтобы, когда Холмс проснётся, у него были данные, которые он попросил. Несмотря на то, что я не был искусен, как он, в считывании деталей, а если и пытался делать это, то не был убедителен, у меня всегда получалось уловить тот момент, когда он приходил в отчаяние. Я продолжал следовать за ним в его комнату и лежать рядом с ним. Время шло, и это стало происходить всё чаще и чаще. Я обнаружил, что мои сны беспокойны в те ночи, когда спал один. Нет, меня не мучили, как раньше, кошмары, просто сны были пронизаны постоянным ощущением, что в них чего-то не хватает. Чаще всего это были сны о присутствии кого-то рядом, охотно и жадно обнимающего и касающегося меня везде. Я не был обеспокоен такими вещами, начиная со школы. Там происходили вещи, даже более смущающие, чем столкновение с Холмсом во время завтрака после снов, в которых был темноволосый и сероглазый мужчина-любовник. Просыпаясь, я пытался перенаправлять свои мысли туда, куда хотел, но они с завидным упрямством возвращались к прежнему объекту. Я учился просто игнорировать их, направляя все усилия мозга на то, чтобы представлять распорядок дня, как будто это было любое другое утро. Так было и в тот день, когда я, выйдя в гостиную рано утром, нашёл Холмса лежащим на диване. Он лежал лицом в подушку. Единственным признаком, что мой друг не спал, являлась его рука в волосах, которые он, казалось, взъерошивал из-за разочарования. Из-за этого волосы Холмса пришли в такой беспорядок, что я почувствовал к нему удивительную нежность. − Вы снова не можете заснуть? − спросил я, и он откинул руку в сторону. − Очевидно, что нет, − ответил Холмс. − Ещё нет восьми; вы никогда не вставали раньше восьми. − Сейчас − четверть седьмого, − сказал я, посмотрев на часы на каминной доске. − Ложитесь спать. По крайней мере, хотя бы попробуйте подремать. − Я пробовал, − пробормотал Холмс. Встав и удалившись в спальню, он не выходил из неё до полудня. После того, как мой друг ушёл, я сел на диван. Я отчаянно хотел последовать за ним. Я желал пойти и спросить, хочет ли он... хочет ли он меня. Именно меня. Как и я − его. Не только для того, чтобы помочь ему спать, не только ночью, при этом никогда не обсуждая это утром... он явно хотел чего-то, он ведь сразу ответил на моё прикосновение... «Потому что он хочет мужчин», − ответил я сам себе. Холмс сказал, что так было всегда, отсюда я делаю вывод − он отреагировал бы так на любого. Не было никаких причин думать, что я для него физически привлекателен. А я не был таким, я был нормален всю свою жизнь. Независимо от того, что происходит со мной, это не будет навсегда, а затем... что мне потом делать, предложив то, от чего придётся отказаться? Даже если бы он захотел меня, я не мог согласиться на что-то вроде этого... я на самом деле не хотел проходить через это. Так или иначе, он никогда не спрашивал. Холмс просто ждал, когда я это предложу. Он не соблазнял меня, не вёл себя так, как будто его беспокоит то, что мы делаем. Я не боялся, что он не хочет этого − Холмс способен озвучить свою точку зрения − но если бы происходящее было чем-то большим, чем простой физический комфорт, то, конечно, сказал бы об этом.