Abstinence

Что ж, я не зомби, Но я чувствую себя им сегодня. Самовызванная кома, химическое оцепенение. Я безумен. Что ж, такое чувство у меня есть, Течёт по моим венам. Когда я стал таким холодным?

      Никто не предупреждал его, что разрыв уничтожает. Он никогда не думал, что это приведёт к ломке в костях. Что побудит его разум и тело распасться на мелкие куски, пока он не превратится не более чем в оболочку, в которой будет содержаться всё накопленное насилие, угрожающее выйти за пределы. Так же, как у рудника, — малейшее прикосновение жизни — это всё, что требуется, для того чтобы взорваться.       Воздерживаться от всего, что связано с ней, — её тела и души.       Он никогда не зависел от кого-то, ему было это не нужно. Он был Джокером. Единственным и неповторимым. Пособником; человеком, как и дорогие итальянские спорткары, легко заменимым. Всё в его мире держалось на поверхности, а начинало изменяться, если нажмёшь на курок.       А сейчас… Какая-то жалкая демонстрация, и он бы посмеялся, если бы только не забыл, что такое улыбка. Он стал беспорядком в разгромленном жилище, пустым. Он не мог вспомнить последний раз, когда спал. Дни, даже недели, он не мог видеть прямо. Он не мог вспомнить, когда его изголодавшее тело питалось не водкой, а чем-то иным.       Её не было так долго. И неважно, кому он угрожал, у кого требовал, кого грохнул о стену с обещанием сломать шею или порезать их лица, — никто не мог ему сказать, где она. Она просто исчезла с лица Земли.       И он страдал — нет смысла отрицать. Он олицетворял форму переживания. Наказания.       Это было… болезненно. Он никогда не возражал против физической боли: она стала неотъемлемой частью его существования, и он любил переделывать всю душевную боль в физическую. Но сейчас она загнала его в угол, заманила в ловушку.       Он пытался. Он шёл на дикие шалости, чтобы отвлечь себя. Проезжал по толпе и смотрел на тела на улице, врывался на модные вечеринки и разгружал десять пулемётов, создавая хаос и оставляя позади себя пылающий город, — всё это было только весельем. Он устал терять свою энергию. У него не было никого, с кем можно отпраздновать победу; никого, кто мог бы совершить с ним ограбление со взломом и поблагодарить за это. Никого, кто прибежал бы к нему с досадным смехом и преданной улыбкой.       Внезапно мир — та его часть, которая обитала в тёмных кругах, — мог видеть его, лишённого улыбки, страдающего Джокера. Джокера, который не смеялся. Для остального мира он просто исчез, ушёл в подполье, с той разницей, что, когда он был в розыске, оставлял за собой след из трупов.       Он устал от этого безумия. Он просто сидел с пистолетом в руке, как ребёнок с соской, глядя в пол; голова качалась взад и вперёд, зубы стиснуты; оружие схватив покрепче.       Где. Она.       Его правая рука, верный слуга, смотрел в чёрное отверстие дула пистолета. Глаза Джокера были как у дикого зверя, неподвластного силе природы, готового нанести удар, готового убить. Как наркоман, задыхающийся и требующий очередную дозу, безрассудно обнажающий свои вены, он обнаружил, что его голос понизился до тёмного гортанного рыка:       — Где она?       Джокер запрокинул голову, медленно хватая ртом воздух, когда Джонни Фрост сообщил ему о местонахождении Харли. Он прошипел приказ в ответ: подготовить автомобиль и добыть оружие.       Он был посмешищем из-за своих слабостей, и эти недостатки были раскрыты, как обнажённое горло человека, умоляющего перерезать его. Как… противно. Это заставило его желудок шевельнуться и скрутиться, но, возможно, это было последствием существования в нём лишь алкоголя.       Он не мог заботиться о чём-то: ни о своих обязанностях и заказчиках, ни о клубах, которыми владел; даже не мог издеваться и провоцировать Бэтси. Он не мог ничего делать без неё, что приравнивалось ко всему, и это его бесило.       Ах, да, Джокер, принц-шут, самый опасный человек в Готэм-Сити, смеялся в беспорядке на полу и рыдал. Он знал, что они будут вместе, так же, как когда-то понял, что не сможет оставить её в чане с кислотой, и прыгнул за ней.       Он всегда приходил за ней, и неважно, в какой части ада она была спрятана. Неважно, как далеко Бэтмен и закон пытались удержать её от его досягаемости, вне его власти, — он хотел найти её и вернуть. Это было обещанием себе, таким же сильным, как и ей.       Он привык думать, что она — полная дура, такая жалкая, повелась на его сладкие речи, как инструмент в его планах, в итоге оказавшаяся привязанной к столу с электрическими шнурами по обе стороны от её головы, — но, конечно, её слепое увлечение не самое глупое, совсем нет.       Джокер позволил себе влюбиться в блондинку с губками бантиком и глазами, полными решимости, умоляющими его убедиться в этом, прежде чем она даже бросила свою престижную жизнь на помойку и нырнула в чан с кипящими химическими веществами ради него. Он был одним из тех, кто полностью не скрывал вес и глубину своих желаний, своей одержимости, своей потребности.       Да, неважно, насколько он был больным или испорченным, он нуждался в ней.       Он хотел взять её на руки, и мысль раздражала. Он хотел почувствовать запах её кожи, её мягких волос; чёрт, это смывало его стены вниз, в канализацию. Ничто не могло остановить его; его мозг кружился, орал на него, чтобы исправить все это. Джокер вспоминал о том, как он очень рассчитывал на её смерть, как оставил её умирать, но передумал. Это было похоже на то, словно его плоть знала, что он не сможет избавиться от неё; она чувствовала притяжение.       Он услышал низкое рычание, исходящее из него. Смех овладел им, превратился в сухое рыдание, которое сотрясало его тело. Дыхание жёсткое, пытающееся облегчить неприятные ощущения, стягивающие грудь, — он позволил себе упасть обратно на пол. Он лежал в середине круга его смертоносных игрушек.       Под поверхностью всего этого он был человеком, который был таким безумным и отчаянным после нескольких месяцев разлуки, что не мог выдержать ещё одну секунду в этой шкуре. Провал полностью застиг его врасплох, изменив его, как химия когда-то.       Это принесло ему небольшое обещание радости — что он теперь перевернёт этот мир, порвет его дюйм за дюймом в своей погоне за ней. Он хотел уничтожить Землю из-за тех мудаков, которые продолжали по ней ходить, которые отняли её у него. Он хотел уничтожить всех, кто когда-либо контактировал с ними. Он бы сжёг весь этот город дотла. Он вызвал бы такие массовые разрушения, что они навсегда бы запечатлелись на сетчатке выживших. Пули, кровь и тела повсюду — его смех слишком громкий. Он мог мечтать о ходьбе и бешеной стрельбе из пулемёта в массу людей, но теперь у него была цель.       Это побудило к действию его сгоревший головной мозг; он внезапно стал бодрее, чем когда-либо. Может быть, это было результатом того, когда его мозг поджарился в нечто, напоминающее пудинг, во время электрошоковой «терапии» тогда, в Аркхэме, и он был способен представить её там, лежащей рядом с ним и шепчущей ему на ухо, как она всегда делала, чтобы успокоить его.       Он практически мог чувствовать её горячее дыхание на своей шее. Джокер повёл головой из стороны в сторону. Харли испарилась; его взгляд был озорным и перемещался без его ведома. И она была жива — должна была — или он разрешил преисподней дать себе волю. Он не позволит ей умереть, даже если она будет умолять его.       Поиски начнyтся. Программа действий позднее: что-то проконтролировать и организовать. Вернёмся к делу.       О, Харли. Маленькая шалунья не только связала себя с ним кровью и грязью — она связала его с собой не в меньшей степени, чем тесно.       Кто теперь игрушка, Доктор?       Джокер почувствовал мокрые пятна на щеках и продолжил смеяться.

***

      Он мог сосредоточиться, когда у него была цель. Назад вернулись золотые цепи и кожаные куртки — он поддерживал в должном порядке свой вид, даже если его это уже не заботило так, как раньше. Его волосы были зачёсаны назад и вновь приглажены; исчезла натянутая улыбка. Он позже нарядится для неё в свой лучший костюм.       Однако у Джокера не было времени смеяться, ещё нет. Пришло время для делишек.       Ничто не чувствовалось для него настолько захватывающим, близким к нервному возбуждению, как оказаться снова на улице, чтобы кто-то молил о пощаде, в то время как он угрожает членам семей в убийстве их детей.       Насилие, кровь, хаос. В его венах снова забурлила кровь.       Но ничто — ничто — не могло сравниться со сладким порывом, который затапливал его, когда она шла сквозь пули и дождь к вертолёту. Тяжело дыша, когда он видел, что она почти рядом, он заметил, что воздух вновь заполнил его лёгкие.       Да, он смеялся и радовался.       Но затем она снова ушла.

***

      Он нёс её на руках в их дом. Джокер не был уверен, может ли доверять своему рассудку: в конце концов, она преследовала его постоянно. Он готов был поклясться, что если Харли умрёт, то она будет терроризировать его до конца времён.       До сих пор его галлюцинации не длились так долго. Её мягкое тело было так близко к нему, к его сердцу. Её запах переполнил его, и он решил, что это, пожалуй, правда. Руки Харли были заброшены на его шею, отказываясь отпускать его.       Джокер положил её на свою кровать, дивясь внезапной нежности, что появилась в нём. Если бы он не был сумасшедшим, он бы предположил, что он был потерян. И, безусловно, он в последнее время пользовался новым уровнем безумия, учитывая, что проник в тюрьму с самым высоким уровнем безопасности в мире в приспособленной к делу спецназовской форме; сделал всё, что было бы невозможно для всех, кроме него.       Не говоря уже об угнанном вертолёте и изготовлении бомбы для вторжения в Центр. Со всей энергией, что он направил в это, он мог бы завладеть Готэмом десять раз и вытереть пол Бэтси.       Харли умаялась после долгой поездки из тюрьмы и закрыла глаза со счастливой улыбкой на лице, бормоча что-то своему Пудингу. Её волосы были грязными, и она до сих пор была одета в тюремную одежду, но, как ни странно, она, казалось, не заботилась об этом вообще.       — Добро пожаловать обратно, детка, — пробормотал он мрачно. Сняв последнюю деталь формы и переодевшись в более удобную одежду, он лёг рядом с ней. Она прижалась к его груди, а он крепко обхватил её своими руками. Наконец-то.       Его хватка ужесточилась ещё больше; она не могла уйти, даже если бы захотела. Джокер закрыл глаза и почувствовал аромат её волос — её аромат был не приторно-сладким, как обычно, учитывая, что она не наносила духи. В них был явный привкус чего-то незнакомого, дешёвого тюремного мыла, и он зарычал от досады.       Харли хихикнула слегка в его шею, прижав голову к ключице и оставив маленький поцелуй на татуировке. Он глубоко вдохнул сквозь зубы; скоро она будет пахнуть иначе, как обычно пьяняще, и только для него. Его сердцебиение ощущалось всё твёрже и спокойнее, чем ранее: казалось, оно приспособилось к её ровному дыханию.       Одна рука Джокера поднялась к её лицу, пока другая удерживала тело Харли в жёстких тисках. Он прекратил гладить её щёки своей ладонью: кончиком пальца проследил её скулы, подбородок, двигаясь вверх к верхушке носа, нежно очерчивая её глаза, применяя небольшое давление.       Вскоре после этого она уснула, мирно свернувшись у него на груди; он остался неподвижным, глядя в потолок. Джокер чувствовал себя настолько устрашающе спокойно — это было потрясающе.       Она не собиралась покидать его когда-нибудь снова.