the fire in your eyes went out.

— Мне очень жаль, — бейджик с именем лечащего врача слишком сложно запоминался. Он снял свои большие очки с переносицы, протёр об белый халат, и только тогда продолжил.       Чимин растеряно лежал в палате — будущий папа — как он считал. Навряд ли. — Я не совсем понимаю, — качнул головой Пак и криво улыбнулся разбитой губой. Но в этой улыбке было столько много боли и страданий. В ней было что-то ужасающее.       Все заумные аргументы доктора проходили сквозь уши младшего — он ничего не понимал. Совершенно. И вот сейчас, когда омега почувствовал некую тяжесть внизу живота, такую странную, муторную, режущую — он понял; и именно в этот момент докторское слово повергло в шок родителей и лежащего самого: — У него случился выкидыш, — а дальше тишина. Абсолютная.       Родители резко осеклись, заметив, как лицо Пака побледнело; круги под глазами стали больше, пухлые губы обветрились, вены выделились, но он продолжал улыбаться.       Потому что до сих пор не верит.

***

      Чонгук качнулся, успев опереться за стену, хотел сделать вдох, но не мог даже выдохнуть, замер, отрицая всё это. Его взгляд бросился на чёрный паркет, где его красные глаза размыто отражались, а после — прозрачная капля упала на пол, успев блеснуть от настольной лампы, что была наверху.       Ему позвонили с больницы и последнее, что он помнит, так это разбитый телефон, лежащий сейчас на кухне.       С минуту он молчал, не осознавая нихуя, а потом через налитыми слезами глаза он наполнялся осмысленностью всего происходящего, и пусть, что с трудом.       Чонгук ненавидел такие моменты. Вчера Пак встретил его с тёплым и нежным взглядом, взял того за руку и повёл в горячую ванну, которую старший так любит, а сейчас сквозь пелену боли, он прячет смятение и горячие слёзы.       Всё хуёво. Всё очень хуёво.       А когда Чимин возвращается через неделю, то Гук хмуриться, не смотрит в его сторону, сидя на диване, а тот лишь покусывает губы.       Их отношения стали слишком холодными, отдалёнными и такими невзрачными. Как будто их отделяет прозрачная стена, через которую всё отчётливо видно, но не слышно. Родители не разрешают находится вдвоём — строгий указ, а ослушавшись, станет ещё хуже. А когда ночью, так тихо, младший медленно идёт в сторону комнаты Чона, что половицы скрепят, он шепчет невнятно, но разобрать можно; он хочет с ним поговорить. Желает. Но в ответ лишь тишина, что едкие извинения Пака растворяются в воздухе.       Чонгук не спал, всё слыша, но он почему-то не отвечал.

***

— Ты всегда был таким, с самого начала, с самого рождения, — старший ходит вокруг брата, смотрит презрительно, щурясь лисьими глазами, а в них — пылает огонёк ненависти. — Был слишком хорошим, паинькой-заинькой, что рвало просто. Всё время жаловался, постоянно, как это меня выбивало! — омега стоит, едва качается, ноги не держут; трясётся, хочет что-то сказать, но из прокусанных губ мало, что слышно. Не может сказать громко, горячий ком застрял в горле, а из глаз текут солёные слёзы. — Зачем? Просто зачем ты всё рассказал?! — Гук кричит так громко, слишком, что голос осип, а в руках пепел от сигареты валится на ковёр, прожигая. — Нахуя?! — П-Прости… — Пак не знает что и больше сказать, весь трясётся, смотрит из-под веера чёрных ресниц на лицо Чона и видит, что около щеки остался шрам. Самый настоящий, натуральный, который каждый раз заставляет вспоминать ту драку. — Гори в аду, шлюха, — последнее что слышит омега, а после — громкий хлопок входной двери и тишина. — П-Прости меня, по-ожалуйста, прости-и, — продолжает повторять Чимин, а в ответ ему служит собственный хриплый плач, что моментально растворяется в тишине.       Дальше младший помнит всё мутно, как будто воспоминания были нарисованы набросками карандашами, а осколки реальности истёрлись в ничто; таблетки, много таблеток — разноцветные пилюли разом были проглочены, и запиты светлой бутылкой пива, найденного в шкафах отца. Резко клонит в сон, залезает на кровать, сжимаясь калачиком, а шерстяной свитер совершенно не греет, и так закрывает глаза налитыми слезами. Навсегда.       Чонгук приходит быстро, бросает куртку на пол, снимает ботинки, и идёт на кухню. Но когда он видит рассыпанное снотворное по всему полу и запах режущего глаза алкоголя, он решает, что всё плохо. Бросается в комнату Пака, машинально выбивая дверь и видит лежащего на мягкой кровати. — Чимин, Чимин, ты меня слышишь? — голос Гука осип, дрожит, самого бросает в мандраж и в неописуемый липкий страх. Трясёт того сперва нежно, а когда не слышит его недовольное мычание, ещё сильнее. — Чимин!       Хватает того за руку и тянет в сторону ванны. — Пожалуйста, только не умирай, пожалуйста!       Включает душ, что висит на стене и холодная вода дождём сыпется на них; Гук в ванне и младший между его ног упирается грудью выпирающим позвоночником. Старший лезет своими пальцами в его рот, до корня языка, и Пака моментально вырывает. Остатки капсул не растворились, уплывают в водосток, а Чимин лишь издал невнятный звук — как показалось альфе. Рыжие волосы прилипли к побледневшему лицу, блядская чёлка закрывает почерневшие круги под глазами, а губы, вовсе посинели. — Чиминни, пожа-алуйста, — Чонгук начинает плакать, сдвигает брови к переносице, а пальцы пахнут рвотой. — Умоляю…       Всё тело онемело от холодной воды, одежда будто приклеена — ещё холоднее.       Но он выпил слишком много таблеток;       И Чонгук не успел.       Не успел спасти его.

Но он умер любимым.