the fire in your eyes went out.

— Мы не скажем об этом никому, — говорил Чонгук. Говорил спокойно, почти что холодно. Ведь он был так уверен в своём решении. — Всё будет хорошо. — Хорошо…— повторил Пак. — Хорошо…       Раньше, когда они были вместе, всё казалось волшебно, невменяемо великолепно. Но сейчас их жизнь покатилось на дно, в самый низ где находиться старший, а его грехи обволакивают его полностью, скребутся об дверь, протяжно шепча — ты виноват.       Время идёт быстро. Даже слишком. Оно словно мелкие песчинки песка — уходят из-под тонких пальцев, как будто на зло. Специально.       Жизнь двоих укатилась куда-то далеко, слишком далеко. А за ними и третья. — Чонгук, мне страшно, пожалуйста, — младший хнычет, боится, молит Гука; сдвигая брови к переносице, а из лисьих глаз катятся слёзы. Такие холодные, кристально чистые, невинные. Невинность, которую Чимину не понять. — Я не могу, давай расскажем родителям? — Нет, ещё не время.       Чимин был всегда таким хорошим и милым.       Чимин всегда помогал Чонгуку с уроками, а когда на него кричали, то обнимал того нежно, как только может.       Чимин тащил любых бездомных животных, а когда их выбрасывали обратно, то он постелил им свою старую куртку, чтобы они спали.       Когда Чимин не имел совершенно ничего, он не задумываясь, отдавал Чонгуку то, что ему было нужно.       Он имел совершенно всё, но довольствовался ничем. Абсолютно.       У него никогда не было золотой середины.       Но теперь — всё кончено. Выхода нет. Больше никуда. — Папа, можно с тобой поговорить?

***

      Крики, плач и ругань.       Это всё то, чего не было в этом доме давным-давно. Совершенно.       Удары сыпались так быстро, неожиданно, словно град; были расчётливые, резкие, моментальные. Костяшки пальцев истёрлись, были разбиты и ещё больше тиранили лицо старшего, размазывая яркую и такую горячую кровь.       А Пак кричал, просил остановится, плакал и дрожал так сильно.       Локоны, бывшие чёрными, окрасились в коричневый, прилипали ко лбу, а надоедливая чёлка мешала обзору. Кости не сопротивляющегося ребёнка ломались, крошились словно сахар, разбивались, покрывались трещинами как фарфоровая статуя.       Страх, адреналин и трепет.       Сильный удар обрушился на Чимина в один момент. Такой сильный и спонтанный. Младший валится на пол, а позади слышится хриплый крик Гука и отца, который заглушался от невозможной боли.       Боль, кровь и…

выкидыш.