Я нарисую на твоем запястье

— Эй, картавый! — кричит Корнев, и слова его слышны везде. Он умудряется перекрикивать все. Даже школьную толпу. — Ка-р-р-р-та-а-вый, — язвит он, с одним лишь ему свойственным извращением протягивая эту злосчастную букву. Меня трясет. Я спешу к кабинету. — Картавый, скажи «рыба»! С недавнего времени моим спасением являются учебные кабинеты, хотя раньше я на каждой перемене неизменно прогуливался по школьным коридорам. Всегда смотрел расписание, словно бы за этим и приходил. На самом деле мне просто необходимо было задействовать ноги: двигаясь, я мог проветриться и перезагрузиться, да и не хотелось сидеть в душном классе. А сейчас спешу на биологию. Потому что знаю, что там он меня не достанет. По крайней мере, одноклассники его отгонят. Он их раздражает не меньше, чем меня. — Слышь, че так спешишь! — я слышу, как он пыхтит где-то позади, пробираясь через толпу резвящихся пятиклашек. В школах старшеклассники давно потеряли авторитет; ребятне плевать, кто там на них орет, если он не учитель. Впрочем, порой не слушались даже его. Забегаю в класс и быстро плюхаюсь за свободную парту где-то в середине кабинета. Корнев не успевает и шагу сделать, как его тут же отгоняет подальше петушиная банда одноклассниц во главе с биологичкой с возмущенным криком о том, что это не проходной двор. Хоть какой-то от них толк. — Опять этот отмороженный? — с сочувствием спрашивает Лешка, а я лишь устало киваю, падая головой на парту. И когда это все началось? Нас отпустили пораньше в тот гребанный день. Именно это положило начало какой-то странной путанице в моей жизни, все перемешалось, а карты в руках были непонятных мастей. Мне нравится думать, что по большей степени происходящее началось по косвенной вине нашей руссички, что очень срочно понадобилось отпустить нас пораньше, а самой отправиться по делам. Если бы не она, я бы не ушел со школы пораньше, не прошел мимо "курилки" и не столкнулся с Корневым. Глядишь, может и жизнь радостнее была бы. Мы с Лешкой вышли из класса первыми: хотели зайти в супермаркет неподалеку, пока Леше не придет время забирать сестру-первоклассницу. Разговаривая о чем-то, без сомнения, важном, и застегивая на ходу куртки, мы завернули за угол. Думаю, из всех углов это до сих пор самый неудачный угол. Именно в таких углах бьют морды и толкают дурь, но наш школьный угол был индивидуален. Во-первых, там не доставало пары кирпичей. А во-вторых, уже несколько лет этот самый угол исправно служит местом курения всех отмороженных типов. Более нормальные предпочитают делать это в сломанном учительском туалете, но место там, конечно, надо поджидать. — И что у вас там вышло? — спросил тогда Лешка про мою девушку. В настоящий момент бывшую. — Да ничего. Овощ она. Морковь, блин. — со свойственной мне картавостью проговорил я. Собственная картавость никогда не была для меня больным местом, и уж никак я не думал, что послужит причиной ненависти и избиения, но у Корнева на этот счет имелось иное мнение. — Блять, ахуеть. Ты что, картавишь что ли? Педик? Точно педик, бля! — оторвав сигарету от своих губ, он начал шумно глумиться надо мной В тот момент больше всего на счете мне хотелось, чтобы пепел добрался до фильтра, опалив ему пальцы. Мои желания Вселенная, как всегда, не учитывала, зато Корнев явно ходил у нее в любимчиках. Мы с Лешкой быстро смотались оттуда, а к следующему дню я и вовсе забыл о разговоре. А вот Руслан — нет. И как я выяснял позже по его пинкам в живот, игнорировать его лучше не стоит. Только вот незадача: я тоже упрямый. — С какого хуя ты ко мне привязался?! — со злости однажды крикнул я, сплевывая кровавую слюну. Мои губы давно все разбиты, ранки не успевают заживать, как снова лопаются, а на их месте возникают другие. Щиплет, болит, но самое обидное: пришлось отказаться от апельсинов, пока не заживает. А с этим, конечно, было худо. — А к педикам иначе нельзя, — толкая меня обратно на туалетный пол, усмехнулся он. — А вы все, картавые — педики, — и меня снова пнули в живот. Корнев вышел из туалета. Я еще долго не мог встать: больше от собственного унижения, нежели от боли. Семиклассники опасливо косились на меня через открытые двери. Наверное, в кабинете рядом у них был урок. Никто ко мне не подошел. Даже дети циничны. Тяжело вздыхаю, принимая сидячее положение. Лешка и прочие думают, что он просто кричит издевки в мой адрес. Лешка и прочие думают, что это ненадолго — отстанет. Лешка и прочие думают, что это даже смешно. А я думаю о том, как сказать матери, откуда все эти гематомы, о том, как Корнева сбивает машина, и он месяцами лежит в больнице, но самое приятное, что я мог себе вообразить — его похороны. Думаю о том дне, когда нас отпустили пораньше с русского и рисую какой-то заковыристый цветок на запястье, пока биологичка что-то монотонно рассказывает. Отпечатки от чернил исчезают через пару мгновений, отправляясь куда-то далеко к неизвестному человеку, с которым нас отчего-то связала природа. Мне нравится думать о том, каков он — мой человек. Как и всем, мне очень хотелось, чтобы это была красивая милая девушка моих лет, с ласковой улыбкой и уверенностью в завтрашнем дне. Хотелось верить, что ей хоть чуточку легче живется, чем мне.

***

— Ну что, пидр, добегался, — Корнев наступает мне на ладонь. Его ступня большая. Я опять в школьном туалете. В лежащем положении. Корнев напротив уже успел два раза заехать мне в живот. На губе привычно засыхает кровь. Из-за многочисленных ушибов ее теперь легко прокусить. — Я, кажется, просил меня не игнорить, нет? — он ухмыляется, и носок его ботинка прилетает мне куда-то на левую щеку, чуть ниже глаза. На тыльной стороне ладони наливается синяк. Он выловил меня сразу же после звонка. Вокруг снова верещала орава пятеклашек, вот только из защиты они теперь превратились в ловушку: из-за них я не заметил Корнева, а ему ничего не стоило вцепиться в мое предплечье и повести в ближайший туалет на этаже. Десять минут назад, идя с ним по коридору, мне было страшно. Сейчас плевать, но болит живот. Мне вообще все еще с трудом верилось, что во все это вляпался именно я. Сюжет походил на нечто дешевое и голливудское, да и не верил я никогда, что из-за таких мелочей, как собственная речь, можно так люто ненавидеть, а главное: в чем причина? Больше было обидно, что в нашем мире еще имеет место быть такая ненависть на почве каких-то особенностей. Хотелось все высказать в лицо, но большая часть меня понимала, что это далеко не рационально: плеваться ядом в того, кто может заехать кулаком по такой "плевалке". Это продолжается уже три месяца, а привыкнуть все равно невозможно. Да и не мазохист я, чтобы боль терпеть. — Сколько же тебе говна, — не выдержал я. Меня уже не хватало на язвительные комментарии, как в первые дни. Тогда я бросался ими направо и налево, но почувствовав всю мощь поставленного удара. Корнев вскипел. Клянусь, я даже видел, как взбухла вена на его правом виске. Все произошло слишком быстро в это мгновенье. Вот Корнев заносит ногу для удара. Вот я уже прикрыл голову и зажмурился, готовый терпеть боль. А вот кто-то резко открывает дверь нараспашку и, запыхавшись, кричит: — Руслан! Нога парня пролетает над моей головой, прилетает в батарею рядом. Послышался характерный звук не слабого удара. На дешевой конструкции осталась небольшая вмятина. Я сглотнул. Хотелось верить, что это батарея такая хлипкая, а не удар Руслана настолько сильный. Не представляю, что было бы, если бы его нога все же попала по мне. — Ты ахуел?! — Корнев взбесился и резко повернулся, угрожающе посмотрев на парня, стоявшего как вкопанный возле входа. Он был зол. Шумно втянул воздух, расширив ноздри, словно бык. Парнишка испугался. Мне оставалось лишь тихо усмехнуться. За время наших "хороших" отношений с Русланом, я видел и не такое. — Не хочешь съебать? — мой насильник уже надвигался на парня. Его левый кулак то и дело сжимался и разжимался. Его привычка. При таком тесном контакте, что был между нами, знать привычки и особенности было как-то даже нормально. — Н-нет, Руслан! — парнишка заикался. Он явно был помладше нас класса на два. Я видел его пару раз в столовке. — Д-директор попросила тебя най-т-ти. — Какого хуя ей от меня надо?! — Корнева можно легко привести в скуку. Корнева можно раздражать, смотря до какой степени. А еще его можно бесить упоминанием всяких авторитетов, которым он демонстративно старался не подчиняться. Я все еще лежал, боясь пошевелиться. — Она сказала, что...что там т-твой брат, — чтобы не смотреть на злого Корнева, парнишка опустил голову вниз. — Блять! — послышался удар. Кулак Корнева прилетел в стену. Ему сегодня некуда деть силу, видимо. — Блять, блять, блять! — он стучал кулаком в такт своих матов. Не сильно, но вибрация шла ощутимая. А может и стены здесь тоже хлипкие, кто знает. — Они с-сказали чтоб побыст... — Да иду я, мать вашу! Руслан от ярости и раздражения грубо толкнул пришедшего парня в сторону и вышел из туалета. Его вздутая вена была очень заметна. Парнишка выбежал следом, даже не посмотрев на меня. Наверное он, как и все, знал, что здесь происходило недавно. Я наконец-то смог выдохнуть. Все это время я боялся подать хоть единый признак жизни, чтобы Корнев не вспомнил о моем существовании. Его взбешенный вид нагнал на меня страху. Умывшись и приведя себя в небольшой порядок, я схватил вещи и вышел со школы, не смотря на бунтующую вахтершу, кричащую, что еще целых два урока и прогуливать запрещено. Мне было плевать. Меня трясло. Свежий декабрьский ветер ударил мне в лицо, и я направился домой, немного похрамывая из-за болящего живота. О Корневе я старался не думать.