Я нарисую на твоем запястье

На следующий день я отчаянно изображал из себя больного. Идти в школу не хотелось, хотя это желание преследует меня уже в течении двух месяцев. Мать, поглядев на меня с сочувствием, любезно оставила меня дома и ушла на работу, пока я притворялся спящим. Послышался звук ключа в замке. Два оборота, подергать ручкой, что все закрыто, и вот мать уже убегает на работу, оставляя меня одного. Я тут же подскочил на ноги, как только достаточно поломал комедию и пристыженно убедившись, что мать точно не вернется сейчас за каким-нибудь забытым шарфом. Перед ней было неудобно, да и не могу же я вечно пользоваться ее наивной заботой, граничащей с полной уверенностью в том, что я достаточно самостоятельный, но нуждающийся в теплой ласковой руке, приглаживающей волосы перед сном. Возникшая тишина разбавлялась каким-то неуместным тиканьем часов на кухне, которые, кажется, сами смущались того, что они такие шумные. Нужные таблетки в аптечке я нашел сразу. Поставил аптечку обратно, чуть поправив, чтобы не вызывала подозрений в том, что ее трогал один незадачливый парень. Наверху лежало обезболивающе. Заглотнув таблетку, я снова вернулся в кровать. Должна подействовать быстро, но до тех пор боль где-то в районе печени была невыносимой — то ли от удара того ублюдка, то ли от того, что я ничего не ел уже сутки. Невыносимая боль от отколотого зуба сразу же дает о себе знать, посылая по нервным окончаниям новую порцию боли. Мне ее достаточно. Дабы отвлечь себя от этих невыносимых ощущений, я стал размышлять. О разном. О Корневе думать было дерьмово — подсознательно возвращался к своей боли. Поэтому решил о про Новый год. Почти через месяц. Это здорово. Я люблю Новый год. Даже не столь сам праздник, сколько атмосферу вокруг него. Мишура в магазинах и новогодние акции. Зимние рекламы по телевизору, новогодние песни по радио. Это именно то, чего я ждал целый год. Пока не приебался Корнев. От воспоминаний снова кольнуло где-то в животе. Он достает меня физически, даже не находясь рядом. Стоит присмотреть подарки Лешке и маме. И Ему. Тому человеку. Тому, кто забирает мои рисунки. Взамен он ничего не отправляет. Это началось лет в одиннадцать. Я нарисовал ярким фломастером дом на руке. Хотел впечатлить Юлю — мою тогдашнюю соседку по парте. Мне это не удалось. Зато сам себя — легко, когда на моих же глазах рисунок постепенно становился прозрачным. Сказать, что я ахуел — это как ничего не сказать. За пару секунд мое состояние поменялось несколько раз от восторга до паники. Придя забрать меня со школы, мама застала меня тогда всего в слезах. Я кричал, что моя жизнь закончена, и я попаду в ад. В истерике рассказал и про чипсы, которые я ел без разрешения у Лешки. Мама всегда мне говорила, что рисовать на коже — плохо. Что ты заболеешь, и не найдешь лекарство, а потом умрешь. Когда я с серьезным видом сказал об этом одноклассникам, у которых повелась мода рисовать крутые тату черными фломастерами, меня засмеяли. Я сопротивлялся и орал, но они все равно нарисовали мне какую-то каракулю на тыльной стороне ладони. Ничего не произошло. Тогда я понял, что взрослые врут. Пока мой дом не исчез на моих глазах. — Ох, милый, — с грустью в глазах прощебетала мать. И все объяснила. Только спустя года я понял, почему она пыталась огородить меня это этого. Потому что они с папой были такими же. Связанные странной сетью. Мать его любила. А отец считал, что это просто прихоти природы. Что достаточно иметь просто общий штамп в паспорте. Кувыркаться с другими заказными шлюхами он не переставал. Тогда мать, взяв меня на руки, уехала куда подальше. Я был мал, чтобы его запомнить, а мать терпела внутри слишком большую обиду, чтобы рассказывать о нем. Я стал отправлять свои рисунки каждый день. Мне было интересно, кто находится там, по ту некую стену. Ответов не было. Я обижался. А потом снова чертил какие-то закорючки. А потом на Новый год, чуть покалывая кожу при первом появлении, пришло оно. Мой самый лучший новогодний подарок. Скейтборд, закрашенный красным фломастером. Почти приближался бой курантов. Заперевшись в туалете, в торопях, размашистым подчерком я, за отсутствием от счастья фантазии, написал "С Новым Годом!" и раскатав рукава своей белой рубашки обратно, побежал на кухню, где сидели мои родственники. Все свои рисунки я делал тайно. Не хотел расстраивать маму. А дальше началась суета. Чоканье бокалов, игристое шампанское, закуски. Мы с Лешкой сидели в соседней комнате и играли, пока не уснули. Утром первого января, проснувшись, я, вместо игрушек под елкой, первым делом проверил свою руку. Там, моим собственным кривым подчерком, была написана моя же запись. Она не ушла. Не испарилась. Тогда я понял, что слова запрещены. И расплакался. Обезболивающее подействовало. Я уснул. В субботу и воскресенье я не выползал из дома, то валяясь на кровати, то проверяя почту в социальной сети. Мама сидела в зале и смотрела какой-то очередной сериал, шедший все выходные. Мы не мешали друг другу расслабляться от суеты будних дней. В воскресенье за ужином я рассказал про зуб. Сломал об черствую гречку в школьной столовой. Мама поверила, поэтому весь наш оставшийся ужин сетовала на плохое питания, плавно переходя куда-то в политику. Я делал вид, что слушаю. Понедельник встретил меня мигренью и болью в животе. На этот раз отлынивать мне никто не дал, поэтому, прихватив таблетки, я морально готовился. К Корневу. В школе его не было. Я радостно сиял на всех уроках, раздражая учителей. Те постоянно вызывали меня к доске или спрашивали ответ. А мне было все равно. Хуйня все это, по сравнению с Корневым! Биологичка заболела, поэтому последний урок внепланово убрали. Лешка, как оказалось, заболел тоже. Пришлось идти одному. В приподнятом настроении я подумал, что будет еще лучше, если я и домой приду пораньше, поэтому, рассудив, что раз Корнева сегодня нет, значит и курилка пуста, можно пройти через нее. Меня обдало мелкой россыпью мурашек, а страх заставил трястись. Прислонившись к стене, стоял Корнев. Над ним возвышался парень чуть постарше, поставив руки по обе стороны от Руслана. Я с ликованьем думал, что наконец-то эту суку кто-то поставит на место. Подпортит ебальник. Пока не увидел, как неизвестный парень что-то интимно шепчет Корневу. Он провел своим языком по его щеке, спускаясь к шее. На лице Корнева читалось отвращение, но он не вырывался. Неожиданно парень поднял взгляд на меня. Я видел, как его зрачки увеличились. Видел, как он попытался яростно рвануть в мою сторону, но извращенец не дал ему этого сделать, цепко схватив за плечи, властно прижимая к себе. Я сорвался с места и побежал домой, уже держа наготове ключи. Дежавю. Проклятый угол.