Я нарисую на твоем запястье

В конце июня мама решила съездить в санаторий, и со своих слов: "...после Ваших экзаменов мне просто необходимо подправить здоровье", она уехала куда-то на Алтай, собрав маленький чемодан и чмокнув меня в щеку. С Русланом обменялась доброй улыбкой: пускай он и жил у нас, как-то неожиданно ввязался в нашу семью, да и вдобавок оказался моим соулмейтом, но для таких интимных вещей, как поцелуй на прощание, он пока не заслужил. По этому поводу сам Корнев сильно не грустил — могу догадаться, что он с лихвой компенсировал это поцелуями с, кхм, другим человеком. — И что будем делать? — улыбка Руслана скорее напоминала оскал во все тридцать два (правда, как я сам начитал, зубов у него было на четыре меньше. Видимо, кто-то был недостаточно мудр). — Мама сказала сесть за поиск ВУЗа, — напомнил я. — Хорошо, а что по настоящим важным делам? Я закатил глаза. Наедине Корнев все больше и больше не стеснялся в выражениях, свои шуточках и просто глупой болтовни. Еще Корнев не стеснялся излишне пафосно прижимать меня к стене, излишне красиво курить на балконе и быть излишне теплым в постели. Спали мы, впрочем, странно: я, как истинный теплокровный, заворачивался в теплое одеяло, пока Руслан беспощадно открывал окно, а после, вернувшись в кровать и откинув свою тонкую простынку, просто обнимал меня. Сначала было неудобно, чужие конечности на моем теле были казались неуместными, как и сопение в волосы, а после мы как-то само собой складывались в мозаику по ночам. Руслан был закален к холоду, это факт. Еще из фактов были: его любовь ко всем бездомным существам, курению по вечерам, бег на длинные дистанции, умение играть "Собачий вальс", нелюбовь к зеленому чаю, оливкам и чтению, способность слушать, обняв меня за живот, и ненависть к жаре. Еще из фактов было его рассеянность и неумелость в поцелуях, обожание тактильного контакта, трогать мои щеки и рисовать на моих руках, пока я смотрю что-нибудь, лежа перед телевизором — ленивый и не в состоянии прогнать его. Какие факты обо мне собирал сам Корнев знать не хотелось: своего списка было по горло. Зато страсть как мучило любопытство узнать, сколько баллов он набрал за экзамены, с его то разгильдяйством. "Очень хорошие," — недовольно отмахивался он от меня. Сдача экзаменов тогда сказалась на нас обоих. Я был слишком нервный, Руслан напротив бесил своей расслабленностью и абсолютным похуизмом. Проводить время наедине я уже привык. Еще я привык к его рукам, какой-то странной симпатии целовать мои веки перед сном и курить исключительно одну сигарету на двоих по утрам. Как я позже узнал, Корнев тогда ушел из дома. Причины я не узнавал, но тут и ежу понятно, что дело было в брате. С отцом они все еще общались, и было в их ежедневных звонках друг другу что-то необъяснимо теплое и искреннее. Моя же мама, после той злополучной новогодней ночи, с нами по очереди провела беседу. В обоих случаях она начиналась: "Ну, я подозревала нечто такое". В моей дальше последовала череда вопросов о моей сексуальной ориентации ("Нет, мам, я не заглядывался на мальчиков. Нет, мне не нравился Корнев. Нет, мне вообще никто не нравился"), попытки выяснить, почему же я тогда привел Руслана к нам домой ("Да не знаю я!") и суровые наставления об отсутствии сексуальной связи до восемнадцати, потому что: "Мой сын пускай и гей, но не извращенец!". Очень сильно хотелось устроить сцену там, на кухне. Ни к каким парням меня никогда не тянуло, к плотному телу Руслана я привыкал долго, а то что именно он был моей родной душей — так судьбу не выбирают, какой бы сукой она не была. Моя еще и черный юмор любила. С Русланом беседа была почти такой же, однако мама, видимо, умудрилась ляпнуть что-то еще: прикладываясь рядом почти во втором часу ночи, Корнев уж слишком сильно сдавил мои плечи, уткнувшись влажной щекой к затылку. Пришлось пустить его под свое одеяло, хотя под утро Руслан ожидаемо вылез из него. После отъезда матери этот ротвейлер, кажется, забыл, кто его хозяин, вторгаясь за все границы дозволенного. Началось все, пожалуй, тем же вечером: — Может, ты импотент? Наша с ним общая сигарета тогда была у меня. Едкий дым от слишком резкого вздоха забился куда-то не туда, вызвав раздирающи кашель; Руслан забрал косяк, и терпеливо ждал, пока я откашляюсь, ровно затягиваясь. — Корнев, ты охуел? — голос был сиплым, а глаза чуть защипало от слез. — У тебя даже утренней эрекции нет, — продолжал он со всей серьезностью. Хотелось возмутиться, а еще лучше — швырнуть его с балкона, и за влезание в мою сексуальную жизнь, и в то, что он, скорее всего, вторгся ко мне в трусы. — Я еще раз повторюсь, что ты несешь? Корнев прикурил. Выпустил струю дыма. Прикурил еще раз, и каждую эту махинацию сопровождал поджатыми губами. — Я понимаю, что тогда мы с тобой начали все неправильно. Но скажи, я правда настолько неприятен тебе? С Корневым мы целовались. Сначала в новогоднюю ночь, потом какие-то сухие поцелуи на ночь, легкие прикосновения губ по утрам ко лбу, чуть уверенные, когда я абсолютно этого не ожидаю, и слишком необычные, глубокие и спокойные по вечерам, когда я зажигаю неубранную гирлянду в зале, ложусь на диван, а довольный Руслан выбирает фильм и садиться рядом. Иногда ложиться. На меня. Но вопрос "тебе приятно?" никогда не вставал. Руслан просто делал, а я получал. Самому начать было как-то не с руки, да и зачем, если Корнев вызвался быть инициатором? А тут оказывается задел чье-то эго. С Русланом было приятно, но необычно. До него была одна девчонка с параллели: мягкая, с пушистыми волосами и упругой грудью, чувствующуюся через наши обжимания. Руслан, во-первых, был ни черта не мягкий. Во-вторых, его короткий ежик темных волос вряд ли можно было назвать пушистыми, а вместо груди у него был член между ног. До недавнего времени он не смущал из-за отсутствия каких-то извращенных фантазий. А вот самого Корнева, видимо, да. И не понятно, что больше: мой или свой. — Ну ты, блин, придурок. Продолжать разговор не хотелось, да и нечего мне было сказать. Я смылся ставить чайник, пока Руслан в одиночку докуривал нашу сигарету.

***

Корнев не выдержал и двух дней. — Просто скажи уже, блять, что тебе противно! Вскипел он, как всегда, на кухне. Когда я проснулся, Руслан уже был на ногах и жарил яичницу. От нее я отказался, сразу налив чай. Видимо, плохая была идея. За те короткие сутки я толком не спал. Вернулось ощущение чего-то неправильного и смутного, как было в тот самый день, когда я приволок Руслана к себе. И в обоих случаях Корнев, как всегда, и был этой самой причиной таких чувств, из-за своего двоякого поведения. Вот он пиздит тебя, а потом ходит в твоих домашних штанах. Вот он ласково целует тебя, а потом пиздит уже морально, замахиваясь хлесткими словами. Я никогда не думал, что та связь между нами — ошибка. И позволяя лежать на моем животе, поглаживая его по оголенному затылку, не считал это чем-то мерзким. Но и ебущимися в жопу нас никогда не представлял. Потому что ни к месту, да и не хотелось. Корнев был другого мнения, раз начал этот сыр-бор. — Руслан... — выдохнул я, отставив кружку подальше. Мой зов привычно померк в его нелестных высказываниях: — Перестань уже дрессировать меня! Что, думаешь, делаешь мне ахуенное одолжение?! Да подавись блять! Подавись! — Руслан! Оба запыхались, красные от злобы, недомолвок и сомнений, Руслан вдобавок и от моей пощечины. От него так разит табаком и жаренным. — Я же знаю!.. — как-то слишком жалобно и отчаянно, что вот-вот кажется, еще секунда — и блеск в его глазах станет осязаемой скупой слезой, когда уже не можешь скрывать отчаяние под агрессией. Осторожно кладу руки по обе стороны от него на кухонный гарнитур позади, словно дикого зверя приручаю, попавшего в капкан. Кто знает, может я и есть тот охотник, что расставил ловушку? Не обнимаю, но стою так близко, что сам чувствую: вот-вот у кого-то из нас вырвется сердце. Корнев вздыхает рвано, каждый раз касаясь меня грудной клеткой, сам тянется, совсем невесомо касаясь носом шеи. И тоже не обнимает. — Все хорошо, — шепчу я ему в висок. Что-то добавить трудно, в горле комок, руки трясутся — то ли от недосыпа, то ли из-за эмоций. Шмыгаю носом в дурной привычке разрядить руки. Отрываюсь от него наконец. Ухожу. Кажется, в зал. Кажется, он тоже следом. Кажется, садиться рядом, пока я, трясясь от несуществующего сквозняка, тянусь к его губам. Сам, кажется. Провожу по ранкам, ловя шипение, но не отпуская. Осторожно совсем по затылку пальцами, чтобы после гладить открыто, не стесняясь. Руслан сидит, откинувшись на спинку дивана. В таком положении неудобно, приходится наклоняться, опирать руками, что быстро затекают, и приходится менять их каждый раз, чтобы гладить по волосам, шее, ключице, чувствовать разработанные грудные мышцы вместо женской мягкости, спортивные бедра, чувствовать неуверенную руку на своем боку и губы, отвечающие в той же манере. Не отвечает, нет, но поддерживает, благодарит. Наслаждается? Тренироваться в поцелуях мне было не с кем, кроме него. Языком по губам, по небу, плавно все, нежно, и к черту там какой-то секс, пошлость и утренние стояки, обидно только, что молчал так долго. Я ведь и раньше мог. И раньше мог сам наваливаться, не боясь шипения и кулаков в лицо, целовать неожиданно на кухне, пока отвернулась мама, переплетать ноги на его бедрах. Отвечает наконец, обиженно сначала так, то и дело разрывая поцелуй, отодвигая за плечи, прикусывая язык. Не больно, нет, да и чему там болеть, если его тут же захватывают, зализывают, вовлекают, и так по кругу, пока не отрываемся с каким-то слишком громко, и дело даже не в тихих вздохах и утробном рычании. Секунда — мелькают его влажные припухлые губы, вздох, а после снова стукаемся зубами, как озабоченные подростки, а ведь и восемнадцать обоим скоро. Корнев опять на мне: развалился, шарит нагло под футболкой, щекоча бока. Хочется дергаться, но эти же самые руки останавливают, прижимают уверенно, что остается только хихикать сквозь поцелуй, поглаживая по руке, лишь бы не продолжал пытку. Иногда спускается на шею, оставляя влажные следы, возвращаясь обратно по своему пути к щекам, снова кусая язык. Тут же становится прохладно от такого резкого контраста, а ему и в кайф ощущать мои мурашки, прижиматься только сильнее, шепча так быстро, что не разобрать "...сейчас, сейчас согрею", чтобы вопреки собственным словам стащить футболку, навалиться, выбивая из меня крупицы кислорода, лежать грудь в грудь, явственно ощущая друг друга, и целовать, целовать. Корнев тогда до своего точно дорвался. Сухих поцелуев на ночь теперь не было. Были пошлые, мокрые, с какими-то слишком яростными кусаками. Вместо поцелуев в лоб — размеренная ласка нижней губы, игривое касание языка и тягучесть, вместо внезапных — прижимания ко всему, чему только можно, чтобы ласкать, обнимать, гладить. Точно дорвался. С опозданием, так это от упрямства. Сложно переучивать дворового пса.