Я нарисую на твоем запястье

Послышался первый выстрел новогоднего салюта — кто-то из соседей все же решил потратиться на салют. Дальше — тишина, но я уверен, что ненадолго, и как только во двор спускается больше людей, выстрелы повторяются снова. Как-то в тумане проходит момент ухода мамы. Вот она была, а вот уже нет. Быстро собравшись сразу после курантов и, чмокнув меня в щеку, она поспешила к своей компании взрослых унылых разговоров, захватив один из салатов. — Сами там разберетесь! — кинула она напоследок, когда уже самой надоело объяснять, что домой она возможно не придет, что салаты обязательно убрать в холодильник, мясо накрыть чем-нибудь и дом не разносить. — А мы салют пойдем смотреть? — Слишком близко ко мне спросил Корнев, вгоняя в нервное оцепенение. Я все еще недоумевал от произошедшего на кухне, не понимая, что именно было вложено в тот небрежный поцелуй, но и спрашивать так напрямую не хотелось, каждый ответ страшил по-своему. — Если хочешь, то иди. — А ты? — А мне и здесь хорошо, — отмахнулся от него я, надеясь и впрямь избавиться от Корнев хотя бы на пару минут. Руслан же моих надежд не разделял, издал только недовольные звуки, и потащился на балкон в чем есть — в рубашке с расстегнутым рукавом, помятых джинсах и маминых тапочках на босую ногу. Я устало дернул брови, поражаясь собственной заботе, но все равно потащился за ним следом, взяв со шкафа наши куртки. Хотя, слышал, дураки не болеют. Руслан курил, полностью открыв сразу два окна. Пахло его куревом, морозом и гарью салюта. С высоты восемнадцатого этажа можно было заметить, как поджигают еще парочку, и вот они красивым веером распахиваются в небе. Бросаю куртку Корневу — тот едва не прожег ее сигаретой, вовремя пихнув ее между зубов. Промычал невнятное: "Спасибо", и снова уставился в окно за новой порцией ярких огней. — Можно? — киваю в сторону его сигарет, перепрыгивая с ноги на ногу. В отличии от Руслана, на мне были только носки — маминых тапок на четыре ноги таки мало. Затягивается, смотрит в упор, выпуская тонкую струйку табачного дыма, и протягивает ко мне эту самую недокуренную сигарету. Вспоминается тот самый первый раз на этом же чертовом балконе, запах сигарет уже привычное дело, и, если честно, то Руслан тоже. Тоже привычное дело, каким-то неведомым образом заполнив мою флегматичную жизнь. Сам себе достает новую. Недокуренная сигарета с зажеванным фильтром у меня в руках заставляет смущенно вспомнить о произошедшем буквально десять минут назад, о чем я тихо спрашиваю в пустоту слишком обширное: — Зачем? Не уверен, что меня поняли правильно, только бросили еще один косой взгляд. Раскуренная сигарета идет легко, давая фантомное тепло. Ответ на свой вопрос я, само собой, не получил, да и не надеялся на него. — Когда я был маленьким, один придурок очень часто поздравлял меня с разными праздниками. Даже с пасхой, представляешь? Слушать от него истории из жизни было поразительно и волнительно, а уж из такого далекого времени, как детство, и подавно. Корнев был сам не свой: слишком улыбчивый и задумчивый, он даже курил не так, как обычно: рванными затяжками, напротив, перекинувшись через перила, он лениво вдыхал дым, смакуя и наслаждаясь. — А потом перестал. После были всякие каракули, но каких-то таких слов — никогда. И я не писал. Глупый был. — Одновременно с его усмешкой вниз полетели огоньки пепла, тут же потухнув, не долетев и до середины. — Егор, — позвал он. Собственное имя его голосом звучало необычно, слишком тихо и интимно. Не смотрю вниз, теперь только на него. Волосы черные, короткие, вылитый еж. Или пес. Хрен разберешь, что там у него с тотемными животными. — Ты прости меня. — За что? — не понимаю я. К макушке подбирается неприятный холодок чего-то, что вот-вот произойдет. Не страшно, нет. Напротив — слишком волнующе, до дрожи в коленках и засухи во рту. — За то, что не писал. Гляжу на него непонимающе, а он улыбается только. Мягко и искренне, опуская взгляд куда-то в сторону рукава. Слишком резко тянусь к запонке, ожегшись сигаретой — не до нее совсем, выкидываю прямо с балкона, не затушив, внизу все равно сугробы. Минуту назад было холодно, сейчас же словно посреди пекла. Тяну рукав вверх, нарываясь порвать ткань, а там словно неудачная татуировка с тонкими, явно сделанными в спешке, линиями черным маркером, от запястья до изгиба локтя: "Спасибо тебе". Смотрю недоуменно, а он специально взгляд отводит. Смущается или еще что — плевать уже. Хочется кричать, вместо этого какие-то звуки невнятные, как рыба рот открываю, а что-то дельное выдавить не могу. Корнев тушит сигарету об уже изрядно почерневшее перила, выкидывая бычок в компанию моего же. И целует опять, словно делал это каждый день, покусывая, обдавая табаком и щекоча собственным дыханием. Не пошло совсем — слишком нежно и заботливо для Руслана. Слишком необычно и удивительно для меня самого. И, как истинный трус, тут же сбегает молча, оставляя меня одного посреди замершего балкона. А меня бы довел кто до комнаты — ноги совсем не слушаются. Руслан находится на кухне. В прочем, он, судя по всему, и не прятался сильно. По-хозяйски убирает грязные тарелки, оставляя на столе только полупустую бутылку шампанского и бокалы. Пить, если честно, не хочется; мандраж не отпускал, как и оцепенение. Разговаривать тоже, но как уже показала практика, пока не начнешь разговор первым, Корнев так и будет ходить невинной овечкой. Хотелось спросить нечто более громоздкое и глубокое, но выходившие из меня звуки больше напоминали вопросы четырехлетнего ребенка, познающего мир. А я познавал Корнева. — Как давно ты... знал об этом? — в горле першило, слова не подбирались, но я упрямо пытался хоть как-то соединить мысли в кучу. И себя тоже. — Не знаю, — слишком просто дергает он плечами, чем раздражает еще больше. — Наверное, когда мы... нормально поговорили? — и смотрит выжидающе на мою реакцию от его слов. Видно, ему самому сложно подобрать описание всего того, что было до этого. Слишком многое произошло, слишком большие стены между нами, ломать которые не хочу я, а Руслан мне, наверное, попросту не откроется. Не сейчас. Любовь? Слишком сильно. Сильно, но не так глубоко, как вышло с нами. И не оттолкнуть ведь уже, да даже если бы мы так и не узнали о странных проказах наших судеб, не смогли бы убежать разными дорогами. Корнев ноги перебил бы, но выловил бы меня. А я? А я слишком пассивный для серьезных решений. Слишком фаталист для перемен. Слишком... связан? Не обещаниями, не долгом. Просто связан чем-то настолько крепким, что и не важно даже, что там между нами было. И что будет — тоже не важно. — А потом увидел у тебя рисунки всякие эти на столе. Красиво. И понял, что у меня на руке такие же. Не настолько тупой, чтобы не понять, — усмехнулся он моему смущающемуся лицу. Тупым я Корнева никогда не считал. Недоумком — да. И рисунки тут же захотелось бросить, и не брать больше в руки карандаш. По существу дела, это просто каракули на полях. Иногда красивые, иногда не очень. Иногда полноценные зарисовки, но никогда я не относился к рисованию серьезно. Скорее пытался отвлечься, не зная, что у моих работ есть поклонник. — Почему перестал? — спросил Руслан, видимо, имея в виду отсутствие закорючек на своем теле в последнее время. Настал мой черед усмехаться: — Да я тут пса себе завел. Непослушного. Все время отнимает. Обиженный Корнев был чудесен. Чуть лучше, чем злой, но сравнительно более уязвленный. Без колючек, если не брать в счет его торчащие иголки волос. — И что дальше? — спрашиваю я чуть погодя, когда вместо алкогольной ночи было решено выпить чаю. Слишком много всего произошло сейчас. И в целом за год. За окном темная ночь, а у нас, кажется, только что началась новая жизнь. Одна на двоих. Руслан опять ведет плечами, с дурацкой улыбкой на лице: — Прорвемся как-нибудь. В том, что прорвемся, я не сомневался. А вот в том, как мне теперь вести себя с Корневым — очень даже. — Тем более, мать твоя явно в курсе. Она и до этого как-то косо на меня смотрела. — В смысле "косо"? — недоумеваю я, греясь об горячую кружку с кипятком. — Да захожу я как-то на кухню, а она мне: "Ты только Егорку моего больше не обижай!" — его передразнивания казались полнейшим ребячеством с гнусавым голосом и надуванием губ, отчего я бы никогда не сказал, что именно так выглядит моя мать, но куда более меня занимал вопрос, когда эти двое умудрились остаться наедине? — Сказала ссориться теперь мирно. Что-то он явно умолчал, но у меня еще будет время узнать обо всем во всех подробностях. И не только о его разговоре с моей мамой, а еще о том, почему он не спит под одеялом, и почему он сам никогда ничего мне не рисовал. Времени у нас теперь много. И до утра, и до следующей жизни.