Сухарь

Сегодня его все раздражало. Настолько, что буквально потряхивало от агрессии, накопившейся где-то в области шеи, которая была слишком напряжена и уже умоляюще ныла. Михаил устал. Ему хотелось выпить пива или чего покрепче и лечь спать, а не ехать почти через весь город, чтобы в напрасных попытках вставить хоть пару фраз выслушивать гневную нотацию. Он обессиленно уселся у окна в центральной части автобуса, у самых дверей, и достал из рюкзака наушники. Спутанный комок проводов, столь комично похожий на его поганую жизнь. Именно эта мысль пронеслась в голове парня бегущей строкой, пока он пытался их распутать. У Михаила ничего не получалось: ни с наушниками, ни с его текущим положением. И на душе не было так паршиво, если бы парень знал, что здесь — не его вина. Но он справедливо винил во всех неудачах лишь одного человека, чье отражение видел в запотевшем стекле. Драка в душевой была последней каплей, на которую командир подразделения Владимир Юрьевич не смог просто закрыть глаза. Он уже успел досконально изучить нрав «одного из самых лучших воспитанников», тем более — что за двадцать восемь лет характер молодого спецназовца имел исключительную тенденцию к ужесточению. Владимир Юрьевич слишком хорошо знал своего племянника, чтобы пустить ситуацию на самотек. Он не мог добиться ни от одного из спецназовцев четкого ответа, что у них происходит. Хотя все было и без объяснений предельно ясно: Михаил снова сорвался. Все знали, что между ним и Куницыным постоянно возникали какие-то конфликты. Все понимали, что едва ли можно было обойтись без противоречий в таком коллективе, но когда спор переходил за рамки словесности — здесь никаких оправданий искать не приходилось. Фамилия Михаила Ярова будто говорила сама за себя — ярость была его постоянной спутницей, но порой она становилась просто неконтролируемой. Сослуживцы часто звали его Яром, а потому, когда в душевой началась драка, никто не попытался разнять товарищей. Михаил был уверен, что своим товарищем можно считать лишь себя. И, должно быть, влезь кто в эту борьбу, Яров все равно не послушал бы. Владимир Юрьевич появился в тот момент, когда парень наносил удары Куницыну, уже поваленному на плитку, почти не оказывающему сопротивления — тот лишь тщетно пытался прикрыть свою голову руками. Он вовсе не был слабым, что очевидно, но в сравнении с Яровым заметно проигрывал — Дима умел держать себя в руках. Вернее — не мог отпускать себя. Михаил же горел. Командир, увидев его, на мгновение решил, что племянник убил Куницына, который уже раскинул руки на полу, точно марионетка, которой разом подрезали все ниточки, и закрыл глаза. Ярова пришлось буквально отрывать от сослуживца, чего Владимир Юрьевич прощать не желал. Он отстранил Михаила от службы на неопределенный срок, отлично осознавая последствия своего решения. Поэтому также было решено отправить племянника тренироваться к своему бывшему ученику. Он был старше Михаила всего на пять-шесть лет, за что Яров его уже ненавидел. Он хотел работать, а не заниматься у «юнца, которого самого есть чему поучить». И Михаил продолжал бы брыкаться и отплевываться, если бы не угроза командира исключить его из отряда. Ему нужно было подумать, нужно было поговорить на эту тему с командиром. Яров полагал, что если беседа не даст результатов, то разговаривать придется уже не с начальником, а с родным дядей. Он сел на конечной в автобус и протер костяшками пальцев стекло. В небольшом окошке из-за тумана плохо была видна сама остановка, но людей Яр вполне мог разглядеть. Он считал это своим небольшим хобби — рассматривать людей, изучать их мимику, но не вдумчиво, а резко, быстро и без особого анализа. «К черту это дерьмо». Женщина, еще одна, мальчишка, затем его мать. Михаил быстро «осматривал» всех, кто входил в автобус, пока его взгляд не остановился на одном мужчине. Внимание парня привлекла его безумная для холодного ноября одежда: светлые джинсы, кеды и куртка, расстегнутая так, что Михаил увидел в глубоком вырезе темного свитера крепкие ключицы и грудную клетку. Яру сразу захотелось разглядеть лицо мужчины, который непонятно по какой причине приковал к себе любопытный взгляд. Михаил смотрел тому в глаза: суровые, цепкие, они тоже в свою очередь открыто изучали парня, и от этого последнему стало не по себе, но разрывать зрительный контакт он не спешил. Вид мужчины в целом можно было оценить, как болезненный. Складывалось впечатление, что он вообще употребляет, но назвать его непривлекательным Михаил не мог. Яру казалось, что тот на своих острых скулах принес с улицы прохладу, все лицо его было каким-то холодным, наверное, потому, что он смотрел на Михаила с неким удивленным пренебрежением. По крайней мере — сведенные у переносицы брови и приоткрытый рот Яр расценил, как пренебрежение. На голове у мужчины была растянутая шапка красного цвета, которая тоже наводила поспешные мысли. Тот еще с минуту стоял в проходе, но потом бросил мелочь в карман и прошел в заднюю часть автобуса, а Михаил замер и не позволил себе оборачиваться, решив, что он и без того слишком долго задержал на нем свой взгляд. Всю дорогу, пока ехал автобус, Яров думал, что тот мужчина «прожигает» его спину. Но когда пришло время выходить, Михаил понял, что того, кого он хотел еще раз увидеть, уже не было.