Сухарь

— Что это делается средь бела дня? Никита стоял спиной ко входу и не заметил, как в зал вошел Яров. Красивый, атлетически сложенный — он шел с горделивой осанкой, и походка его отличалась изяществом быстрого дикого зверя. Весь его вид говорил о силе — как физической, так и душевной. Михаил держался с подчеркнутой уверенностью, что делало его еще прекраснее. Уверенность — все, чего он так страстно желал. Она распространялась на окружающих и заражала силой, подобно неизведанному вирусу. Находясь рядом с Михаилом, человек мог почувствовать себя под защитой и перестать бояться чего бы то ни было. Но также Яров был способен вселить ужас в любого, кто встанет у него на пути. И потому он легко мог стать героем или настоящим злодеем в зависимости от собственной воли, и это делало Ярова обладателем сильнейшей власти. Он намеренно повысил голос, чтобы немного напугать тренера и, надо сказать, добился желаемого эффекта. Власов дернулся, будто провалившись во сне в темную пустоту, и обернулся. — Господи, напугал, пес. Привет, — сердито проговорив, он пожал Михаилу руку, быстро сменив гнев на милость, — Да вот. Ребята помаленьку выносят всякий хлам. Зал закрывают до конца лета на ремонт, ты не знал? Красить все будут, белить там… Ума не приложу, куда остальных парней девать. С тобой мы хоть железо потягать можем недалеко отсюда, а то мышцы, гляди, совсем обленились, а? Яров усмехнулся, кивнув головой. Сделать это получилось совсем без улыбки, а потому выглядел этот жест так, будто Михаил стоял у свежей могилы близкого человека с мыслью «Ну вот и все», на что Никита удивленно поднял брови. Только сейчас он заметил, что Михаил был одет, как они обычно выражались, в гражданское: серая майка, джинсы, кроссовки. У него даже не было с собой сумки, в которой он постоянно носил свою форму, и это заставило Власова насторожиться. — Как-нибудь в другой раз, — ответил Яр, стараясь не выдавать своих настоящих эмоций. — Ладно, а почему ты не в форме? — Я как раз с этим к тебе пришел. Лицо Власова теперь выглядело чуть ли не сердитым, и он одним только взглядом требовал от Михаила объяснений. Это была, пожалуй, одна из самых главных черт в Никите — он умел говорить глазами. Но Яров в этих делах был глух, и у него получалось только читать в глазах тренера одни приказы. Так, оба еще несколько мгновений смотрели друг на друга в полном молчании, прокручивая в голове каждый свою мысль. Никита думал о причине, по которой Яров так мнется, и о том, что он все-таки собирается сейчас выложить. Михаил же внутренне ликовал: они, наконец, могут общаться без напускного раздражения. Но отчего-то Яров медлил. Он, задрав голову, прощальным оценивающим взглядом осматривал зал. Яр вовсе не любил это место так, как любят многие из тех ребят, посещающих занятия Власова пять раз в неделю вот уже несколько лет. Но ему все же было нелегко признаться в том, что отныне он здесь не появится. И вместе с тем, было весьма интересно посмотреть на реакцию тренера. Яров ждал, что Никита, если и не станет умолять его остаться, то хотя бы огорчится, услышав такую новость. — Я ухожу. — Куда? — сухо спросил Влас, будто он ожидал подобную выходку от Ярова. Он медленно дошел до пьедестала, который пылился в зале еще с прошлых соревнований и, протерев его ладонью, присел. Власов подозвал Михаила, похлопав по ступени, куда пару месяцев назад взбирались победители, приглашая присесть рядом с собой, но тот выбрал самую низкую ступеньку и опустился на нее, как олимпийский призер. — Мне недавно звонил Владимир Юрьевич. Сказал, что засиделся я здесь. Пора бы и делом заняться, говорит. Приглашает обратно. — Приказывает? — Приказывает, — рассмеялся Яр и кивнул, соглашаясь с таким уточнением. Это был смех, полный печали, который у любого вызвал бы сочувствие. Нет, Михаил умел смеяться открыто и столь бесхитростно, что это вызывало у окружающих непроизвольную ответную улыбку, но сейчас смеяться ему было мучительно трудно. Кто бы мог подумать, что уходить Ярову будет так тяжело. — Я попросил его дать мне неделю. Хочу съездить куда-нибудь. — К девушке? — Нет. Михаил огрызнулся, сам того не желая, и тут же осадил себя, поняв, что это — обычный вопрос, но также он подозревал, что тренер пытается вывести его на новый разговор. Инстинктивно осознавая, что его втягивают туда, где он слаб, Яров решил, что пора выбираться и, по крайней мере, менять тему. — Извини меня. Лучше расскажи, какие дела у лягушонка? Вы сообщили в полицию? — У Ленки? Она в порядке. Частенько спрашивает о тебе. А в полицию мы не ходили, поскольку сестра сама отказывается. Какой смысл: мы придем, а она скажет, что не помнит ни черт лица, ни одежду того ублюдка. Нам говорить-то отказывается, а тут в полиции. — Ну, я ведь помню. Могу помочь. Власов махнул рукой. — Не стоит, спасибо. Это дохлый номер, — чуть помолчав, он добавил, — Значит, ты возвращаешься в отряд? — Выходит, что… Сам чем займешься, пока ремонт идет? Перекантуетесь где-то? Во время беседы Михаил ощущал, как сердце его предательски щемит. И как бы он ни желал, чтобы все прошло — ничего не получалось. Это была настоящая грусть, от которой нельзя было ни спастись, ни скрыться. Она заставала врасплох, вгрызаясь своими зубами, и тогда душу ничем не удавалось успокоить. А потому Ярову оставалось лишь стискивать между фразами зубы, катая на скулах желваки, и заставлять себя хоть немного успокоиться, отложив болезненное чувство на потом. — Ты знаешь, я думал так, но теперь… Наверное, стоит немного побыть дома. Возможно, свожу девчонок на море, знаешь… Ленка никогда не была на море, да и Наде полезно. Она беременна. — Надя? Михаил был потрясен. Он всем телом обернулся к Власову, сделав это, пожалуй, слишком резко. Настолько, что Никита стал будто оправдываться. — Мы только недавно узнали. Для нас это было шоком, ну… потому что это очень опасно, знаешь. Она ведь болеет. Серьезно болеет. Я тебе не рассказывал? Прогнозы врачей неутешительные, и я… — Я не знаю, что сказать… ахуеть. Поздравляю, наверно. Яров никак не мог придти в себя. Он словно погружался в глубокие воды, где тело его не слушалось, со всех сторон ощущалось давление, в ушах шумело, а сделать вдох, казалось, было совсем невозможно. Мужчина не мог даже контролировать мышцы лица, рот его будто сполз набок, точно при параличе, и, заметив его смятение, Никита заговорил снова. — Я решил, что ты должен знать. Обо всем. Я сделал Надежде предложение, и мы уже обменялись кольцами. Глупо, правда? Знакомые говорят, что так нельзя. Мол, плохой знак. Но Надя так захотела. Она настояла и… разве мог я пойти против нее? — Не мог. Действительно не мог. Я рад за вас. Из самой груди Никиты вырвался нервный смешок. — Что? В чем проблема? Власов молчал. Он выглядел совершенно подавленным. Из-за болезни невесты, из-за собственного разбитого сердца. И если принято считать тело храмом души, то его храм был разрушен после пожара, ибо Никита сгорал и, кажется, уже не стыдился своего отчаяния. Он готов был принять его и показать всему миру. Ему даже не хотелось кричать, это было немое страдание, и Влас был безутешен. — Яров, — сиплым голосом протянул Никита нараспев, — Если я скажу тебе, что ты засел в моей голове, это будет считаться проблемой? — О чем ты, блять, говоришь? — Ты издеваешься надо мной… черт, я знал, что так и будет, ладно. Что ж, смейся, Яров. А я больше так не могу. Я не могу нести весь этот груз в одиночку, понимаешь? Господи, кто бы знал, как это тяжело! Никогда раньше я не испытывал ничего подобного, никогда я не думал о мужиках, ясно? Я нормальный, обычный мужик! Я зову свою женщину замуж, а сам дрочу в душе с мыслями о тебе. Скажешь, и это нормально?! Вот уж нихуя… Кто я? Я уже и сам запутался, я совершенно не понимаю, кто я такой. Я не знаю этого человека, я не узнаю сам себя! Они встали со своих мест и смотрели так, будто видят друг друга впервые. Во всяком случае Яр действительно не узнавал тренера. Как человек в одно мгновение способен преобразиться, так и Власов менялся на глазах. Он зашел в тупик и теперь смотрел на Михаила, как загнанный зверь. Яр же потихоньку восстанавливал дыхание и собирался с мыслями, намереваясь сделать шаг в сторону Никиты, но тот прошипел: «Не вздумай сейчас трогать меня». Яров пропустил это мимо ушей, за что получил толчок в грудь. — Ты просто запутался… Еще один шаг. Никита приказывает ему оставаться на месте и сплевывает прямо на пол. — Не подходи! — Никита… — Не смей, твою мать! До чего я опустился… И Яр внутренне согласился с ним, потому что Власов выглядел так, будто его действительно опустили на колени и намеревались казнить. Только убедившись в искренности сказанного, Михаил решился подойти к Никите и уложить свою руку ему на плечо. От этого прикосновения Никита вздрогнул, как от пощечины, но возражать не стал. Он нуждался в этом и даже позволил спустя мгновение держать себя в объятиях. Он ощупывал пальцами твердую спину Ярова, выводя на ней невидимые узоры, и проклинал себя, отправляя в ад. Михаил же всячески старался подчинить себе бурю своих эмоций и уже обдумывал то, насколько далеко Власов позволит ему зайти. Во всех отношениях Яров был зверем. Он тыкался носом Никите под скулу, обнюхивая его шею и едва сдерживаясь от того, чтобы не начать вылизывать ее. Должно быть, тогда бы он все-таки получил по морде, судя по тому, с какой предусмотрительностью Никита держал его волосы в кулаке. Никогда до этого дня Власов не дышал так трудно и так свободно в одно и то же время. Все вдохи давались ему с огромным трудом, но каждый из них получался завершенным и максимально полным. Михаил же дышал глубоко. Чертова майка мерзко липла к телу и мешалась, мешалась, мешалась. Она превратилась в ненужную тряпку, и схватив ее за края, Яров сдернул ее с себя, освобождая тело. Неожиданно он почувствовал удар по уху, который пришелся легко, и больно не было, но Яров тут же отпрыгнул назад. «Прости», — теперь уже Никита сделал шаг к Михаилу и повалил его на пол. Было жарко. Дрожащими пальцами Яров дергал проклятые веревочки на штанах Власова, которые тот постоянно завязывал на узел. Идиотская привычка. Бантики для девочек? Уж точно не для нормальных мужиков… Схватив шею Ярова обеими руками, сцепив их в замок, Никита потянул мужчину на себя. Он понял, что поступил глупо, когда Яр, не удержавшись, повалился и задел его нос. Зажмурившись, Власов почувствовал, как Яров принялся зализывать его ушибленное место, чередуя процедуру с рваными поцелуями. Поцелуй с мужчиной, как заместил Влас, ничем радикально не отличался от поцелуя, подаренного женщиной. Только он чувствовал, как колется чужой подбородок, и нетерпеливой грубости в поцелуе было больше. Яров же не мог думать ни о чем. Он вообще не мог поверить в реальность происходящего и только одурело дергал с Никиты одежду. Но одна мысль все же сумела пробраться в его голову — мужчина сравнивал голос Власова с молебным пением, а имя свое, звучащее из Никитиных уст, с молитвой. Михаил мысленно уговаривал небеса, чтобы в зал никто не вошел, потому что двери они так и не удосужились закрыть. Он спешил, но по большей мере из-за страха, что Власов его отвергнет, сбежит, но Никита лежал на грязном полу и изо всех сил старался не шуметь, когда Яров вбирал в себя его плоть. Забывшись, он принялся подмахивать бедрами, которые Яр в итоге сжимал в своих руках, и разрядка наступила совсем быстро, чего и следовало ожидать от мужчины, который и мечтать о сексе забыл, чего говорить о минете. Вцепившись в плечо Яра, Никита широко распахнул глаза и смотрел, как тот завершает сладкую пытку рукой, и, опрокинув голову назад, кончил себе на живот. Он быстро пришел в себя, услышав вопрос, которого так сильно боялся: «Ты позволишь мне?» Но он даже сам удивился своему настрою, когда, сжав побелевшие губы, решительно покивал и получил в ответ однозначный кивок. Тогда Михаил мягко коснулся его руки, велев перевернутся на живот и похлопал по бедру. Никита понятия не имел, что он хотел этим сказать, но, решив, что так будет проще, встал в коленно-локтевую. Мужчины не задавали друг другу никаких вопросов, даже для того, чтобы убедиться, что они здоровы. Никто не мог гарантировать на словах отсутствие болезней, но это многим помогает перешагнуть ту черту страха, что возникает при недосказанности. Однако ни Яров, ни Власов никаких преград, никаких барьеров перед собой не замечали. Ими двигала животная страсть и влечение друг к другу. Михаил толчками отвоевывал каждый сантиметр желанного тела. Ягодицы судорожно сжимались и вновь расслаблялись, а Никита в бессилии закусывал собственные пальцы, чтобы не издать ни звука. Он поклялся себе не стонать, как барышня и совершенно точно не скулить, будто побитый пес. И когда все кончилось, он смог облегченно вздохнуть. Но облегчение это было скоротечным. Власов, уставившись в потолок, старался не замечать взгляда, с которым Яр изучал его профиль. Когда эйфория проходит, ты возвращаешься к самому себе в эту томительную жару, от которой стремишься сбежать всю свою жизнь. И тогда приходит ненависть. К самому себе, ко всему миру и к жизни в целом. — Теперь станешь убеждать меня в том, что это — нормально, и мы поступили правильно? — Никита так и не решался посмотреть на Ярова, и тот придвинулся ближе. — Правильно? Нет… я не стану убеждать тебя. Кроме как… в том, что у тебя есть чувства. Ко мне, — добавил Михаил, выравнивая дыхание и глядя в пожелтевший потолок, — И вот это. Он взял правую руку Власова и поднес ее так, чтобы оба видели, как на безымянном пальце блестит тонкое кольцо. Пожалуй, Влас не давал себе отчет в своих действиях, когда снимал кольцо, когда надевал его на тот же палец, только левой руки. Когда входил так в свой дом к своей жене. И она, наделенная женской мудростью, без лишних слов и скандалов встретила мужа, поцеловала его и только заглянула в глаза, словно в попытках что-то в них отыскать. Он слышал, как, заперевшись в ванной, плачет Надежда, что впоследствии толкнет его на то, чтобы вдоль пальца, где он носил кольцо, набить надпись «HOPE». И вскоре Яр, касаясь тату пальцами, а после положив свою ладонь Никите на грудь, скажет фразу, которую мужчина пронесет через всю свою жизнь. «Не важно, что тут написано, важно, о ком бьется твое сердце».