Сухарь

Люди разные. Смеющиеся и плачущие, влюбленные и разочарованные, вдохновенные и отчаявшиеся, ликующие и скорбящие. Но нет людей хороших или плохих. Существуют обстоятельства. Есть то, что ежечасно происходит с людьми — будь то нечто хорошее или плохое. Владимиру Юрьевичу — дяде Михаила потребовалось время, чтобы из клубка своих мыслей сформировать в уме подобие жизненной теории, в которой, однако, он до сих пор находил несовершенства. Если в том, что вся наша жизнь состоит из моментов и обстоятельств, сомневаться не приходится, то как быть с распределением таких «жизненных единиц» на хорошие и плохие? Будет ли считаться верным деление каких бы то ни было ситуаций на две категории? Если да, то как определить критерии, и имеем ли мы право на это? Или, быть может, такое право имеет кто-то еще? Если же деление заведомо неправильно, то число характеристик жизненных ситуаций становится огромным, а вопросы вмиг сокращаются до одного. Как определить влияние условия на решение задачи? Иными словами — как меняется человек? Ведя философские диспуты с самим собой, Владимир Юрьевич беспрестанно думал о племяннике. Он бесконечно любил его, ведь Михаил, если так можно выразиться, был для своего дяди неким сосудом, в котором вместилось два вида любви: любовь отца к сыну и братская любовь. Потеряв ребенка, Владимир Юрьевич ужасно страдал и винил в его смерти себя. Мальчик умер в возрасте двенадцати лет от менингита. Болезнь сделала свое дело в считанные дни. И мужчина, чье сердце разрывалось от горя, смог найти спасение лишь в сыне своего брата. Маленький Миша, чьи глаза были точной копией глаз его сына, смеялся так же заразительно, как и его Илья. Мимика, жесты, характер — мужчина искал сходства во всем и, к счастью или великому сожалению, находил. Как часто бывает — после смерти сына супруги не смогли жить вместе. Перестав испытывать чувства друг к другу, оба поняли, что их браку пришел конец. Развод не был выстраданным — его жена ушла, тихо затворив за собой дверь и оставив супруга наедине со своей скорбью. Брата же Владимир Юрьевич любил столь сильно и слепо, что не раз подвергал свою жизнь опасностям, выручая близкого человека из ловушек, в которые тот имел глупость попадать. Отец Ярова в лихие времена был бандитом, но он величал себя гангстером, полагая, что такое звание звучит куда более весомо. Сути же это не меняло: сперва мужчина наперстничал, затем сколотил собственную банду, куда охотно брал молодежь, заставлял качаться и платил неплохие деньги. Со временем его «кружок по интересам» расширял свое влияние, но в конечном итоге гангстер был пойман на торговле оружием и убит на месте. Мать Ярова спустя пол года после убийства мужа умерла от инсульта, которому предшествовал микроинсульт. И Михаил бы отбился от рук после смерти матери, только Владимир Юрьевич не желал сдаваться. Он жил своим племянником во многом ради собственной цели. Ради главной цели — искупить свои грехи. Больше всего на свете он боялся согрешить повторно — допустить еще одну утрату, и он поклялся найти душевный покой в Михаиле. «Как будто в бурях есть покой». Цели в жизни Ярова не было. Во всяком случае — он заставлял себя так думать и действовал скорее интуитивно. Но все же ему, как и многим другим, хотелось делать что-то великое, а когда в голове его возникала мысль о том, что он должен бороться со злом, Михаил мысленно давал себе подзатыльник. «Не будь идиотом. Тоже мне — супергерой». Однако в глубине души Яров был уверен — однажды он окажется в нужное время в нужном месте и поступит так, как нужно… Была суббота. Смеркалось. Михаил спешил домой, возвращаясь из магазина дворами. Было тихо, и лишь где-то далеко слышался лай дворовых собак. Яров нес в руках пакеты, попутно чертыхаясь из-за неработающих фонарей. Вдруг воздух прорезал пронзительный крик, но затих он так же внезапно, как и возник. Яр бросил пакеты на землю и инстинктивно кинулся туда, откуда мгновение назад доносился этот звенящий голос. Как оказалось, Михаил выбрал верное направление, судя по задушенным всхлипам и попыткам прокричать хоть что-то. Около мусорных баков Яров заметил движение, смутно похожее на борьбу. И лишь подбежав на достаточное расстояние, он увидел мужчину, в чьих руках трепыхалось тонкое тельце. Одной рукой он закрывал девчонке рот, другой — держал ее поперек живота, почти отрывая от земли. Михаил удивился тому, как цепко он ее держал, поскольку девочка с остервенением болтала ногами в воздухе, едва не задевая мужчине пах и ноги. Руками же она пыталась разодрать ему лицо. Страха не было. Но было преимущество перед тем мужчиной, который владел лишь силой. «Боец — это сила, разум и контроль». Яров знал, что сделает в следующее мгновение, в то время как мужчина потерялся, увидев перед собой более сильного. В одно мгновение Михаил приблизился к мужчине и схватил его за горло. Яр хотел укусить в шею, но тот закинул голову назад, будто прочитав чужие мысли. Тогда Яров трижды ударил его кулаком по лицу, и мужчина выпустил девчонку из захвата. Она упала, подтянув колени к подбородку, и начала не то вопить, не то рыдать, но звук был столь оглушительным, что оба мужчины едва не растерялись. Ее визг был сравним лишь с воем сирены, от которого закладывало в ушах. Наконец Михаил смог повалить своего внезапного соперника на землю, быстро вскочить и прижать его шею ногой. Мужчина рычал и скалился, но вставать не решался, и тогда Яр ударил его еще раз в голову. Ногой. С пугающей расчетливостью Яров наносил удары, и девчонка, решив, что один из них убьет другого, бросилась Михаилу на плечи и, стараясь хоть немного оттащить его, стала визгливо умолять: «Не надо… не надо». Но все кончилось очень быстро. Стоило Ярову обернуться, как мужчина резко подорвался с места и побежал прочь. Догонять его не было смысла, и Михаил невольно подумал о том, что стоит написать заявление завтра утром. — Черт! Ты как? Малая, ты нормально? — Да нормально я, нормально! Девчонка все еще кричала, попутно глотая сопли и утирая слезы кулаком. Теперь Михаил мог получше рассмотреть ее. Светлые волосы, заплетенные в две косы с прямым пробором. Огромные глаза, тонкий рот, курносая. Ее нельзя было называть красивой, но хорошенькой и до смешного милой — очень даже. Одета она была в желтую футболку с бахромой и розовые шорты. На вид ей можно было дать лет четырнадцать, не больше, но для своего возраста, как показалось Михаилу, девчонка была слишком высокой и очень тощей. Хотя он понятия не имел, какой должен быть рост у детей в ее возрасте. — Тогда чего орешь, глупая? Ну? Все хорошо. Иди сюда. Яров прижал ее к своей груди, притянув за острое плечо. Хватка у малой оказалась будь здоров, и она тут же схватила майку своего спасителя цепкими пальчиками. Она была спокойна, очевидно, не очнувшись от шока. Зато Яров, признаться, тяжело дышал и с трудом переводил дыхание. Он чувствовал, как сердце истошно колотится в его груди и будто хочет подать сигнал: «Я здесь! У этого парня есть сердце!» — Боже мой, как страшно! — Все прошло, — сказал Яр более сердито, чем ему хотелось, — Пойдем. Я провожу тебя домой. Только сперва подберу свои сумки. — Я тут… живу. Рядом. — Нет уж, смелая какая. Пошли, я сказал. Отведу тебя. — Блин. Ну, пошли… Девчонка вздохнула и пошла за Михаилом. Она все вздыхала и ухала, и когда Яров обернулся, чтобы снова взглянуть на нее и убедиться, что та в порядке — рассмеялся. — Чего хохочешь? Смешно тебе? — Да просто ты лягушонок. — Чего? — Говорю, ты лягу… постой. Малая, ты чего так прыгаешь? — Че, блин? — Скачешь, как сайгак. Зачем? — Ты дурак, блин? Какой сайгак, але? Меня тут чуть не убили, а ему смешно… сайгак. Сам ты… дурак. Яров снова засмеялся, но улыбка его скоро исчезла с лица. «Убили»… Он грустно усмехнулся, стараясь прогнать непрошенные мысли о том, что с девчонкой могло случиться, не окажись он поблизости. «Есть вещи пострашнее смерти», — подумал он, но вслух это не озвучил, и дальше они шли в полном молчании. А походка девчонки действительно оказалась «ныряющей». — Вот и пакеты, дрянь какая. Наверно, от моего сока там ничего не осталось. — Какой любишь? — Сок? — Ну да. — Э… ну… апельсиновый. Я вот взял два литра. Пачкой. Она лопнула, наверно. Я ж так швырнул… — У собственного дома! — М? — Я живу тут. Вот мой дом. Я домой шла с танцев. А тут чую — рука… Боже… Девочка снова заухала, раздувая щеки и приглаживая выбившиеся волоски на висках. Она выглядела не слишком напуганной, что странно, а даже скорее бойкой и рассерженной. Скорее всего — осознание случившегося еще не до конца пришло к ней, как решил Яр. Он тоже злился на соседей этой маленькой девочки за их непростительное равнодушие, которое могло стоить ребенку жизни. Ему было противно и стыдно. Едва ли люди не слышали ее криков, но также Михаил вспоминал, как часто слышал подобные крики вечерами, и, сославшись на детские игры, вновь погружался в свои заботы. Переложив пакеты в одну руку, другой он приобнял девчонку за плечи и повел ее к дому, на который та указала. Идти оставалось буквально пару шагов, как вдруг Яр увидел перед собой Власа. Но удивление его сменилось полным изумлением, когда девчонка сорвалась с места и повисла на Никите, как дикий зверек. — Яров? Что ты тут делаешь? Яр снова взял пакеты в две руки и не отказал себе в возможности съязвить. — Как губа, учитель? Казалось, лишь подобные усмешки доставляли Ярову настоящее удовольствие. Он расплывался в улыбке, закинув голову и наблюдая за тем, как в тренере разгорается борьба эмоций. Его искренне забавляла манера Никиты во всем контролировать себя. Власов же хмурился все сильнее и, переведя с Михаила взгляд на девочку, мягко разомкнул кольцо ее рук вокруг своей шеи. Теперь она прижималась к бедру Никиты, и вот уже две пары глаз испытующе взирали на Ярова. — Что случилось? — Лягушонок, ты знаешь этого дядю? — в очередной раз игнорируя тренера, Михаил задал свой вопрос. Никита молчал. В его голове была пустота, которая возникает из-за больших потрясений. Все, на что мужчина был способен сейчас — это заботливо обнимать ребенка, как недавно обнимал ее Яр. — Это мой брат. — Что? — Мой брат Никита… я так люблю тебя! Где ты был? Слезы. Наконец они пролились на детские щеки, умывая милое лицо, очищая его. Мысленно она вновь проживала происшедшее, все тело ее дрожало. И когда Никита в ужасе опустился перед девочкой на колени и попытался отнять ее ладони от лица, она снова неловко рванулась и носом уткнулась в шею брата. Михаилу хватило одного только взгляда, полного тревоги, ярости и боли, чтобы отбросить в сторону свои насмешки и начать говорить. — Я шел мимо с покупками. Услышал крик. На нее напали. — Что?! — Не заставляй повторять дважды. Лучше отведи ребенка домой. И не позволяй ей больше гулять в такое время одной… Яров напоследок кивнул — скорее самому себе. Он уже собрался уходить, как Власов окликнул его. — Я не отпущу тебя! То есть… я хочу поблагодарить за Лену. Вернее… Просто идем, ладно? У тебя ведь есть свободная минутка? — Ладно. Минутка. И пока Яр поднимался по серой лестнице, стараясь игнорировать удивительный подъездный купаж и дышать через раз, он думал о том, что даже если этой бесценной минутки не было в его кармане, он отменил бы все дела. Но свободная минутка все-таки нашлась. Там же, где нашлись почти два с половиной часа. Надежда встретила мужчин не без удивления, но с хорошо скрываемым раздражением. Она пригласила всех в дом, поинтересовавшись, ничего ли не случилось. Выслушав историю, которую изложил Яр, она была серьезно напугана, в то время как девочка, умывшись, сразу легла спать. Пока Надежда накрывала на стол и доставала рюмки, Яров пробовал осмотреться в доме тренера. Пока ему довелось увидеть только коридор и кухню, которая выглядела довольно скромно. «Совсем в духе Власова», — заметил он про себя. Все было действительно просто: шкафчики, раковина. Светло-желтые обои и синий ковер на полу, белоснежные занавески на окне. Небольшой стол и совсем крошечные стулья. Кому-то такой интерьер мог показаться убогим, но долгое время Михаил и сам так жил. Он словно попал домой, да и Никита в этом постарался — вел он себя крайне гостеприимно и даже как-то тепло. Никогда прежде Яров не чувствовал на себе этот открытый, чистый взгляд Власова, который еще не был замутнен пьяной поволокой. В нем, если б Михаил сумел, мог прочитать благодарность, волнение, неловкость и то, что многие называют трепетом. Казалось, дом Никиты обладал удивительными магическими свойствами, что даже привычная сталь во взгляде Власова куда-то исчезала, а смущенному таким радушием Михаилу не хотелось грубить. Надежда же была терпелива и всячески старалась держать лицо, что заключалось в постоянном молчании. Она ограничивалась лишь короткими вопросами вроде «Что-то еще?», «Подложить огурцов?» Возможно, ей и самой было не столь уютно, оставаясь как бы в стороне, но запоздалое решение присоединиться к компании было опрометчивым. — Тебе нель-зя. Ты боль-на, — Никита уже едва мог поднять глаза. Пить Власов не умел. Он наливал себе полную рюмку и долго сидел, глядя на нее в глубокой задумчивости, будто гипнотизируя. Казалось, что водка под его тяжелым взглядом должна вот-вот закипеть. Он словно решался, после чего все-таки выпивал. Да так, будто пил простую воду — с легкой непринужденностью с виду, но с большим трудом для него самого. Он не являлся большим любителем алкоголя, но жил по принципу «раз пошла такая пьянка…» и пил до тех пор, пока в глазах его не воспалялись сосуды. — Что ж. Ты прав. Знаешь, я пойду проверю, как там Леночка. Ее губы дрожали. В чужом доме Михаил пил осторожно, а потому был достаточно трезв, чтобы заметить волнение, хотя Надежда старательно скрывала свою слабость, сжимая губы в побелевшую линию. Яр полагал, что за этой худобой, в бледном, измученном страшной болезнью, теле находится сердце сильной женщины, чьи секреты ему лишь предстояло познать. — Надежда! С вашего разрешения я навещу Лену. Заодно, если она вдруг не спит, попрощаюсь. — Я… конечно… можно. Михаил чуть смущенно улыбнулся ей. Надежда же ответила тем, что снова поджала губы, изображая улыбку. «Она все время притворяется», — крутилось у Яра в голове. Он постоянно думал, кто такая эта женщина. В чем ее тайна? Чем она занимается, и как Влас встретил ее? Ему казалось, что в ней заключена какая-то тайная сила, о которой он пока не догадывается, но чутье ясно давало понять: «Остерегайся ее. Не вступай в открытый конфликт». Поднимаясь с места, Яров посмотрел на Никиту и замер. На его лице была улыбка, предназначавшаяся Михаилу. Эта была одна из тех редких, но самых добрых улыбок, от которой внутри разливалось солнечное тепло. Не подав виду, Яров вышел из кухни. Девочка уже спала. Ее спокойное лицо отчего-то вызвало у Михаила ласковую усмешку. «Лягушонок». Он поправил ее одеяло и, подержав в руке прохладное детское плечо, шепнул: «Спокойной ночи», — подразумевая ночь без снов. Он считал, что только такую ночь можно было назвать действительно спокойной. Когда твою душу не мучают никакие эмоции — ни плохие, ни хорошие. Часто Яров просыпался уставшим, и все не мог понять, что тому было причиной. Вскоре ответ нашелся. И это были сны. Выходя из комнаты, он замялся у двери: Надежда ругалась, не переходя на крик, но так, что Яров мог все прекрасно слышать. — Ты расскажешь мне, в чем дело? Почему этот парень в моем доме? — Я, кажется, уже сказал, что он спас мою сестру! — Да, я знаю! И я, вроде как поблагодарила его, не прогнала. Но и меру знать надо! Так нажираться… на кого ты похож? — Надя… ты забываешься… — Ах, забываюсь значит… Никита, будь со мной хоть сейчас честен. Ответь мне, пожалуйста: между вами что-то есть? Яров закрыл себе рот рукой и провел пальцами по колючим щекам. В доме повисла звенящая тишина, в которой было слышно, как тикают часы, висевшие в соседней спальне. Десять секунд. Пятнадцать. Двадцать. «Почему он молчит? Чего он ждет?», — думал Михаил и представлял лицо Никиты, который, должно быть, в миг протрезвел. Внезапно у Яра зазвонил телефон. Вибрация. Мужчина бесшумно зашел в туалет и прикрыл дверь. На дисплее высветилось «отец». — Да. — Привет, Миша! Ты слышишь меня нормально? — Хорошо, Владимир Юрьевич, хорошо. — А чего же ты шепчешь? — Долгая история. — Ладно, сынок, я к тебе с новостью. — Что-то случилось? — Случилось! Еще как случилось! Я недавно говорил с Власовым. С твоим тренером. Как он тебе? Вы поладили? Он сказал мне, что ты делаешь успехи. Молодец! — Спасибо, да… это… мне не совсем удобно сейчас говорить… — Ладно, хорошо. Тогда я скажу. Я звоню тебе, как ты понял, не просто, чтобы похвалить. Да, я знаю, каких усилий тебе стоило просто посещать занятия, чего уж говорить о большем… но ты молодец! Поэтому я решил, что тебе больше не нужна секция. В ней больше нет смысла. Пора бы тебе снова заняться любимым делом… В общем… с возвращением в спецназ, сынок!