Молодой еретик, пройдемте.

Из материалов Ордо Малеус. "10 октября. Вернулся с похорон Ании. Я уже почти привык к этой пустоте. Впрочем, дневник не должен хранить боли. Сегодня ночью всходила Синяя луна. Ее рисуют так часто, что мне не припомнить уже имени никого из мэтров, изображавших ее прежде. Но никто из них так и не передал главного - она приходит, когда наступают морозы, и приносит с собой всепрощение. Всепрощенье, всепрощанье. И пустые обещанья. И дело не в третей бутылке амасека, открытой в одиночку. Нет. Я теряю смысл, а вместе с ним уходит память. 26 октября. На последней выставке не продал ни одной картины. Даже изображение Синей луны, казавшееся мне таким чарующим. Впрочем, я так и не смог передать ее в тех цветах, в каких я ее вижу. 29 октября. Решил начать писать ее заново и понял, что баночка с синей краской находится не там, где я ее оставил. Проверил камеру у входа - никого кроме меня в комнате не было. Но я точно помню, где ее хранил. Память совсем ни к черту. 30 октября. Снова потерял синюю. Вечером дошел до магазина и вернулся с полным тюбиком. Нашел краску у открытого окна. Плохо спал ночью - я ведь уже неделю не пил, и объяснить метания краски мне нечем. Снятся птицы. Синие, с большими клювами. Это должно что-то значить? 1 ноября. Открыл синюю. Цвет все тот же, определенно тот же. Но, клянусь светом Императора, это не краска. Что угодно, но не краска. Пахнет чем-то до кислоты сладким, переливается на свету... Убрал подальше в шкаф и весь вечер провел в церкви. 3 ноября. В очередной раз не могу начать синюю луну. Броско, смешно и нелепо. Порвал оба рисунка. И этот оттенок, совсем не то, что за окном. Снаружи летают птицы, и мне кажется, их перья переливаются ультрамарином. Днем спускаю деньги в барах, а вечерами рисую птиц. 4 ноября. Из любопытства попробовал каплю на вкус. Это удивительно. Точно что-то из детства. Жженый сахар. Мама разбавляла его водой и мы пили этот сироп. Плакал ночью. Совсем как ребенок. 5 ноября. Приходил Кристиан. Все еще работает на ордо Малеус, обзавелся парой новых шрамов. Хвастался своим Инквизитором, хотя и не сказал ничего конкретного. Долго думал, не рассказать ли ему о синей. Впрочем, решил, не стоит - это всего лишь краска. Кристиана заинтересовали птицы. Я тоже считаю, что они получились неплохо. Отдал ему набросок и твердо решил сесть с утра за полотно - синие птицы на фоне синей луны, летящие в безмятежную ночь к спасению, туда, где нет постоянной ноющей боли. Это должно быть прекрасно. Назову эту породу птиц её именем. 10 ноября. Проснулся в холодном поту. Снились птицы, настолько же прекрасные, насколько уродливые, и в их когтях лежала оторванная голова Императора. С раннего утра до обеда проторчал в церкви, с обеда до утра - в кабаке. Руки так и не перестали трястись. 13 ноября. Бессонница. Стоит закрыть глаза, и я вижу птиц. Они всюду, и никуда от них не деться. Я схожу с ума. Стоит закрыть глаза, и я слышу их крики - как будто тысячи мертвых кричат о своей боли. До крови разбил руку о косяк двери - краска все еще не передает того, что я хочу изобразить. 15 ноября. Я нашел внезапное спасение. Капля краски работает как противоядие. От чего? От бессонницы. От страха. От боли. Противоядие от этого гнилого мира. От вашей реальности, воняющей оплавленной плотью, звучащей лязганьем боевых машин и выглядещей, как картина художника, пропившего жалкие крохи таланта, еще не начав творить!. Этот мир наполнен болью, страданием и глупостью. Мы рождаемся рабами и умираем рабами, умираем бессмысленно, даже бессмысленнее, чем живем; нас все время призывают бороться за жизнь, но зачем?.. Зачем за нее сражаться? Зачем мне вообще жить? Чтобы снова и снова нырять в эту лужу из крови, дерьма и пота погибших за пустые идеи?! 16 ноября. Я написал самую прекрасную картину из тех, что когда-либо видели человеческие глаза. Это синяя птица. Две капли краски в день избавляют от гнетущих мыслей. 27 ноября. Я перестал продавать картины. Скоро у меня закончится еда, так говорит сосед. Но мне все равно. Я принимаю по пять капель краски и больше не нуждаюсь в пище. Я рисую птиц - они выходят все лучше. Синие, с длинными шеями, пустыми глазами. Им не нужно смотреть для того, чтобы видеть. Они всё знают. Всё помнят. Всё прощают. 15 декабря. Разбил зеркало. Не вижу в нем себя. Зеркало отражало синюю кожу и нечеловечески изогнутую спину. От недоедания глючит. Но это не важно. Зеркала больше нет. Шесть капель краски - и кисть сама скользит по бумаге, выводя изгибы длинношеей птицы. Я пишу стихи на ее языке - они звучат хором тысяч благодарных душ. Я на верном пути. Я познаю что-то, чего не могу объяснить. Это как цель жизни, как воздаяние за наши страдания. Высшее благо. Вечная пустота. 18 декабря. Кристиан хотел зайти. Я долго смотрел в глазок и не пустил его. Видел, как он обошел соседей. А после... Нет, я все сделал правильно. Он мог мне помешать, а я почти закончил творить то, что принесет этому миру успокоение. Я почти закончил Око." *** - Не вернулся. - Давно? - Завтра будет неделя. Я задумался. Кристиан не просил об отпуске. Не говорил, что собирается доехать до отца. Я перебирал варианты. - Нет, что-то произошло. В воздухе повисла тишина. Аколиты неуверенно опускали руки поверх своих жезлов. Скорее чутьем Инквизитора, чем головой, я понимал - нужно срочно действовать. Не ошибся. Напали на след Кристиана быстро - уходя, он растрепал всем в баре об умельце-художнике, у которого недавно погибла жена. "127 лет, родился в маленьком городке недалеко от столицы, детей нет". Еще за километр от дома художника меня как кипятком обдало. Вызвал осадную группу, подняли на уши арбитров и подозвали дополнительный отряд. И я снова оказался прав. Парня взяли живым, в собственной квартире, когда тот уже заканчивал чертить на полу руны призыва. Грамотно, будто не в первый раз. В воздухе носился отвратительный запах затхлости. Художник совсем потерял человеческий облик - с него сошла кожа, и синие вены затянули поверхность тела. Глаза запали и сузились, а спина неестественно вытянулась. Говорить он уже не мог, сопротивляться тоже, но до последнего стрелял глазами в сторону запертого ящика. Внутри я обнаружил почти пустую банку из-под краски и исписанный дневник. Там же лежала рука, после опознанная, как рука Кристиана. Художник извивался, кричал нечеловеческим голосом и пытался схватиться за кисти. Все поверхности, на которых можно было рисовать, были исписаны рунами и синими птицами. Кругом одно и то же имя - Аня. Я открыл банку, наблюдая за реакцией еретика. Как только крышка опустилась на стол, художник взревел и попытался выбраться. Благо его держали. Поняв, что выпутаться не получится, он осел на пол и высунул язык. Понятно. Я закрыл краску, опечатал ее рунами защиты и убрал в карман. Художник порядком подустал и теперь только тихо поскуливал на руках арбитров. Эксперты шныряли по дому, собирали все, до чего дотягивались, фотографировали и носились по углам, с опаской косясь на око. Я поднял растворитель, найденный здесь же на полу, и вылил полную банку на пол. Краска зашипела, руны помутнели и стали медленно растворяться. Художник откинул голову назад и внезапно обмяк. - Инквизитор! Я обернулся. - Пульса нет. Арбитры держали на руках мертвое тело. Краска продолжала шипеть. Когда растворитель полностью впитал красящие пигменты и сервиторы собрали с пола остатки жидкости, я еще долго не мог понять, почему рисунок не стерся. Дошло до меня только через несколько минут, когда один из снующих мимо экспертов поднес к полу массивный скребок. Руны были выведены бордовой засохшей кровью. ...Труп сжигали показательно - на главной площади города. Я стоял на балконе и в очередной раз рассматривал изрисованный птицами дневник. Бессонница делала меня раздражительным, вот я и решил не приходить на казнь официально. Дабы (упаси Император!) не поссориться с кем-то из коллег. В кармане я уже второй день носил полный тюбик неизвестной темно-голубой жидкости.