Хозяйка гостиницы

Абаж

― А потом что было? ― темноволосая кудрявая девочка задает вопрос почти шепотом и затем, затаив дыхание, смотрит на меня глазами, полными восхищения. Как же: так много историй знает их штатный сказочник. ― Потом? ― улыбаюсь я. ― Родители отыскали двух непослушных озорников в подвале, помогли выбраться и как следует отшлепали их, чтобы в другой раз неповадно было убегать без спросу. ― А как же клад старого герцога? ― спрашивает худенький рыжий мальчишка лет десяти. ― Его так и не нашли? ― Не нашли, ― отвечаю я. ― Судя по всему, это просто легенда, которая передавалась из поколения в поколение. ― Жаль, ― подхватывает девочка с темно-русой косой, ― выходит, их зря отругали. ― Это неинтересная история, ― оживляется ее подружка с темными кудряшками, ― лучше расскажите нам про старое королевство, как его уничтожили пришельцы из волшебного зеркала. ― Я вам тысячу раз уже про это рассказывал! ― вздыхаю я. ― Кроме того, дорогие, вам уже пора, не то господин директор задаст и вам, и мне хорошую трепку. Отправляйтесь-ка, время уже позднее. Они нехотя поднимаются, перешептываясь, надевают плащи, небрежно сваленные у входа, прощаются и уходят, оставляя меня одного. Я смотрю в окно, как они идут по садовой дорожке к большому дому, в котором уже зажигаются огни: осень, темнеет теперь рано, ― и, как всегда в подобные минуты, на меня обрушиваются, подобно лавине, воспоминания о прошлом, размышления о настоящем, обо всем, что произошло со мной в жизни. Все же интересно: эти дети так привыкли приходить сюда каждый день, тайком сбегая от директора и воспитателей, только ради сказок чудака-сторожа. Они обожают мои сказки, которые, если вдуматься, и не сказки вовсе. Все это выдумка лишь отчасти, я рассказываю им о своих детских шалостях и приключениях, о своих родителях и их детстве, то, что я слышал в свое время от отца, чуть изменяя какие-то детали и, разумеется, не называя имен. Просто потому, что даже если бы они и узнали, то вряд ли бы мне поверили. Разве это возможно? Их приют, огромный дом, практически дворец, куда теперь мне вход заказан, принадлежал когда-то моей семье. А их старшая воспитательница, которую они запросто зовут тетушкой Ялпац ― наша бывшая старшая горничная. Двадцать пять лет тому назад она и глаз на меня поднять не смела, когда по утрам робко стучалась в комнату, тихо лепеча: ― Ах, молодой хозяин, доброго вам утра, если позволите, я приберусь тут, а не то влетит мне от домоправительницы. Теперь же все наоборот: я вынужден перед ней чуть не раскланиваться и отчитываться всякий раз, когда она дознается, что дети снова приходили ко мне в сторожку. Поначалу меня это злило, я грубил, огрызался, но очень быстро понял, что никакого толку от этого не будет. Директор детского приюта, который (что тоже меня поначалу бесило несказанно) раньше был простым надсмотрщиком на рисовых полях моего отца, а теперь, получив возможность командовать, пользовался этим во всю. ― Вам надобно забывать свои старые привычки, ― говорил он мне (эта несносная женщина просто обожала жаловаться ему на меня). ― Вы же понимаете, что учитывая ваше происхождение, а равно и ваших… родственников, вам оказали не просто милость, но и великую честь, пожалели вас, все-таки мы же не звери! Мы понимаем, что идти вам было некуда! И потому, сударь, будьте любезны, уважайте наши порядки! Последние слова были уже неприкрытой угрозой, и мне пришлось проглотить их. Поскольку мне и впрямь некуда было деваться, разве что снова в тюрьму. Меня согласились, помнится, взять туда в привратники, но я отказался, поскольку сыт был тюрьмой по горло и не имел ни малейшего желания остаться там навсегда, пусть и сменив одну сторону решетки на другую. Я вернулся домой, хотя дома уже и не было, вернее, он больше не был моим… Поначалу это больно било по гордости и самолюбию, но… что останется от твоей гордости, когда тебе не на что жить! А жить, несмотря ни на что, очень хочется. Да, очень трудно терять все, особенно если ты с рождения, как говорится, жил с серебряной ложкой во рту. Будучи сыном министра, я, как уже говорил, ни в чем не нуждался. Я рос опекаемый и лелеемый всеми, начиная с родителей и заканчивая всеми слугами, для которых слово молодого хозяина было законом. Мой отец был бесспорно умным, хитрым и проницательным человеком, без этого он никогда не достиг бы своего могущества; вместе с первым министром, господином Нушроком, они были самыми влиятельными людьми в королевстве. Часто отец говорил мне, что если бы можно было двум таким могущественным семействам объединиться, то тогда наша власть только укрепилась бы. И никто никогда не смог бы нас сокрушить! При этом он всегда многозначительно смотрел на меня, дескать, все в ваших руках, сын мой. Я понимал, о чем он говорит, и, честно говоря, был с отцом согласен. Нет, до могущества, влияния и власти мне в ту пору не было особого дела. Но объединение семейств отец рассматривал путем старого, как мир, способа. У господина Нушрока была дочь, кою прочили мне в невесты, и я был за обеими руками! Что еще нужно в двадцать два года? Первая красавица, согласившаяся стать моей женой, мечта, ставшая явью, а обо всем прочем позаботились бы наши родители. Нам же оставалось только вкушать плоды их трудов, не зная забот и горестей. Может быть, так оно и было бы, но в один далеко не самый прекрасный день все закончилось. В тот день (я его и по сей день помню в деталях, будто бы все это произошло вчера) я с утра поехал в город, собираясь встретиться с друзьями, дабы, как обычно, прокутить с ними до самого вечера. Отцу претили эти мои «загулы», он постоянно выговаривал мне, что, дескать, негоже так себя вести, но я, разумеется, пропускал его ворчание мимо ушей. Обычно мы собирались в городской таверне на центральной площади, давно уже облюбовав это место. Однако же в этот раз повеселиться нам не удалось. На площади было полно народу, главным образом «необразованного мужичья», как мы в те времена звали нынешних наших господ. Они что-то возбужденно кричали, бросали камни в окна таверны, торговых лавок и купеческих домов, которых в этом районе было довольно много. Я понял, что нужно как можно скорее уносить оттуда ноги, судя по всему, это бунт, причем открытый, а это означает только одно ― если они дознаются, кто мы такие, то нам несдобровать. В суматохе я еле сумел пробиться сквозь толпу, разминувшись с приятелями, свернул в какой-то полутемный переулок, надеясь обойти площадь и по-тихому выбраться из города. ― Эй, сударь, сударь! ― окликнули меня. Я обернулся и увидел на крыльце заколоченного дома какого-то человека, который испуганно озирался вокруг. ― Вы здесь одни? ― спросил он. ― Да. Я еле выбрался с главной площади, что тут, черт возьми, творится? ― Ваша милость, ― замахал руками этот человек, ― бегите отсюда пока не поздно! Они, зеркальщики и остальной сброд, все там порушат! Мою лавку уже разгромили, остальные тоже. Теперь вон пошли все зеркала бить на площадях! ― Зачем? ― не понял я. ― Все обман, кричат, ― этот человек был напуган до крайности,― да что там моя лавка, они вроде бы собираются к самому королевскому дворцу! ― Глупости! ― отмахнулся я. ― Что они могут сделать? Кто их пустит во дворец? И вообще, это ненадолго, стоит только гвардейцам взяться, от этих негодяев и места мокрого не останется. ― Не скажите сударь, ― лавочник понизил голос, ― уж если они самого главного министра не испугались и с Башни Смерти сбросили. ― Что? ― вскричал я. ― Кто вам сказал подобный вздор? ― Это не вздор, сударь, это чистая правда! Они, эти люди, спасали какого-то мальчишку-зеркальщика, которого должны были казнить. Не знаю уж, сколько их там было, а верховодили всем два королевских пажа, откуда уж они взялись, неведомо. Ну вот, они как-то украли ключи, пробрались в Башню, спасли его оттуда, а главного министра, который тоже туда примчался усмирить их, недолго думая, вниз и скинули. А потом уж тут такое началось, что… Эй, сударь, куда же вы? ― крикнул он мне вслед, но я уже не слушал, я несся со всех ног, мне нужно было домой, я обязан предупредить отца, рассказать все, что я только что услышал. На мое счастье у попавшегося мне на пути постоялого двора, судя по всему, тоже оставленного в спешке всеми завсегдатаями, обнаружилась чья-то лошадь. Я вскочил на нее и во весь опор помчался домой. ― Отец, ― крикнул я, вбегая в гостиную, ― отец, вы слышите? Вы себе не представляете, что случилось! ― Что произошло? ― отец торопливо вышел из кабинета. Пока я рассказывал, он бледнел буквально на глазах и хватался за сердце. ― Я, разумеется, не знаю, что из рассказа того человека правда, но судя по тому, что я видел… Они разгромили там всю площадь, все лавки, дома, да и того купца, видно, только чудом не убили. А господина Нушрока, тот купец мне сказал… ― Что с ним? ― я вздрогнул и обернулся на этот громкий и резкий окрик. ― Госпожа Анидаг! Сударыня, ― изумленно пробормотал я, ― что вы… как вы здесь очутились? ― Что с моим отцом, господин Абаж? ― спросила она, все так же стоя в дверях, судя по всему, входя, она случайно услышала все, что говорил. ― Мне очень жаль, сударыня, ― пряча взгляд, проговорил я, ― но… ― Да говорите же! ― Они… убили его. Он мертв, сударыня. Она крепко зажмурила глаза и закрыла лицо ладонями. ― Не надо, дорогая, ― отец подошел к ней и осторожно дотронулся до ее плеча, ― сейчас не время, послушайте меня… Анидаг, вам надо уходить отсюда, нам всем нужно уносить ноги, слышите? Если все это правда, то они могут явиться и сюда. ― Я хочу домой, ― тихо проговорила Анидаг, ― мне нужна лошадь или экипаж. Господин Абаж, я прошу вас… ― Нет, ― отец покачал головой, ― домой вам нельзя. Если туда явятся эти голодранцы, а они туда явятся непременно, вы окажетесь в серьезной опасности. ― Ну и что? ― безразличным тоном произнесла она. ― Они убьют вас! ― вскричал я. ― Раз им хватило смелости так поступить с вашим отцом, то они никого теперь щадить не станут. ― Какая разница? ― вздохнула она. ― Ну и пусть! Пусть они убьют и меня тоже, я хочу умереть! ― Не надо так говорить, ― отец приобнял ее за плечи, но она тут же отстранилась, ― не нужно! Вы слишком молоды, чтобы умирать, а кроме того, я дал вашему батюшке слово позаботиться о вас. Вот что, сын мой, ― обратился он ко мне, ― отвези ее в охотничий домик в горах, ты знаешь, и переждите там хотя бы до вечера. А я тем временем все разузнаю точно, и уж тогда мы решим, что делать. ― Да, конечно, я понял, отец, ― кивнул я. ― Пойдемте, сударыня, ― я помог Анидаг надеть ее дорожный плащ. ― Не волнуйтесь, я помогу вам. Она молчала всю дорогу, я тоже не мог найти слов, совершенно не понимая, что говорить, и как вообще вести себя в такой ситуации. Что можно сказать человеку, который только что потерял близкого родственника? Родного отца, которого бесконечно любил и уважал. Будь я на ее месте, я бы тоже не знал, что мне теперь делать и как жить. А тут еще вся эта заваруха… В охотничьем доме было тихо и темно: им редко пользовались, поскольку отец не очень-то любил выезжать в горы, но он распоряжался всякий раз наводить тут порядок, просто так, на всякий случай. Поэтому в доме были и дрова, и кое-какие припасы, словом, здесь можно было спокойно расположиться на ночлег. ― Вот, ― я придержал дверь, чтобы Анидаг могла войти, ― располагайтесь. Она, все так же молча, не говоря ни слова, вошла, села на стул у камина и вдруг снова закрыла лицо руками и разрыдалась. Я тоже молчал, просто стоял и смотрел на нее. Что можно было сказать? Не плачь? Но это по меньшей мере прозвучало бы глупо. Поэтому я просто стоял рядом и ждал, пока она успокоится. ― Извините меня, ― наконец произнесла она, перестав плакать и поднимая голову, ― я… просто не смогла сдержаться. ― Я очень хорошо вас понимаю, ― я сел рядом с ней и взял ее за руки. ― И я хочу принести вам свои соболезнования. ― Вы не знаете, ― спросила она, ― как он… что именно с ним произошло? ― Тот человек сказал мне, ― отозвался я, ― что его, простите еще раз, если делаю вам больно, сбросили с Башни Смерти. ― Сволочи! ― ее глаза яростно свернули. ― Весь этот сброд… Отец всегда говорил, что они понимают только язык плетей! Мерзавцы! И эти мерзкие мальчишки, это все из-за них, как только они смогли проникнуть в королевский дворец? Нужно было сразу прикончить их еще там, в нашем замке! Она замолчала, и тут же ее ярость и злость разом сменились печалью, а глаза снова наполнились слезами. ― Не плачьте, сударыня, ― проговорил я. ― Вот увидите, все образуется, его величество… ― Его величество! ― перебила она меня. ― Не смешите меня, господин Абаж! Уж вам ли не знать, что наш король ни на что не годен, не даром же мой отец вместе с вашим хотели убрать его с дороги. ― О чем это вы? ― не понял я. ― Не говорите только, что вы ни о чем не знали! Неужто папенька не ввел вас в курс дела? Ведь мы с вами… ― не договорив, она вдруг неожиданно расхохоталась. Я недоуменно смотрел на нее, по-прежнему не понимая, что происходит, и как ей помочь. С каждой секундой ее смех все больше напоминал рыдания, и у меня, следует признать, сжималось сердце. ― Сударыня, я прошу вас… ― Король и королева! ― горько усмехнулась она, перестав смеяться. ― Не волнуйтесь, я не сошла с ума, ― заметив мое изумление, добавила она, ― просто наши отцы решили, что нашему королевству будет лучше, если они, как бы это сказать, отправят его величество в отставку. А на его место придут новые король с королевой: молодые, сильные, решительные и с могучей поддержкой в лице двух преданных министров. Догадываетесь, кто? ― Неужто? ― изумился я. ― А зачем, по-вашему, мы сегодня приехали к вашему батюшке? И вот, смотрите, как судьба решила над нами поиздеваться! Вот оно, ― она обвела взглядом комнату, ― наше королевство и наш трон! ― Не расстраивайтесь так! ― я снова взял ее за руки. ― Знаете, говорят, что утро вечера мудренее. Она только покачала головой и ничего не ответила. ― Вы такая красивая, Анидаг! ― невпопад пробормотал я, глядя в ее черные блестящие от слез глаза. ― Я хочу, чтобы вы знали, я бы и без этого вздора насчет короны почел бы за честь, если бы вы, ― я поднес ее руку к губам, ― согласились стать моей женой. Я придвинулся ближе, потом, осмелев, обнял ее, а дальше… Дальше все произошло само собой. Это было как наважение: сплошное исступление, отчаяние и внезапно накрывшая нас страсть. Мы просто хотели убежать от надвигающегося ужаса, от боли, потерь, поражений… Убежать от самих себя, если рассудить здраво. Под утро я оставил ее одну (чего потом никогда, до сегодняшнего дня, так и не смог себе простить), мне нужно было вернуться домой, узнать, как обстоят дела, что с отцом, и каковы наши дальнейшие планы. ― Я могла бы поехать с вами, ― сказала она мне. ― Наверное, вам лучше переждать здесь, все-таки мало ли, что там случилось и что происходит сейчас. Я вернусь за вами через несколько часов, и если все спокойно, отвезу вас домой, а если нет, то тогда мы вместе уедем. Заприте хорошенько дверь, когда я уеду, и ждите, я скоро вернусь! ― я поцеловал ей руку на прощание и уехал. Я не мог тогда знать, что вижу ее в последний раз. Дома меня ждали нерадостные известия. Из столицы приехал посыльный, которого туда отправил отец: зеркальщики и примкнувшие к ним крестьяне разгромили все мастерские, уничтожили все зеркала на площадях, ворвались в королевский дворец… Его величество в панике бежал и дальнейшая его судьба неизвестна. Многие придворные и советники были схвачены и убиты на месте, остальные также в панике бежали кто куда. Главного министра, как мне и сказал тот купец, сбросили с башни, и, естественно, он разбился насмерть. А самое ужасное ― эта озверевшая толпа, громившая все на своем пути похоже собиралась выдвинуться в горы, в замок господина Нушрока, а значит, до нас с отцом они тоже вот-вот доберутся! ― Мы немедленно должны собираться, сын мой, ― заявил отец, ― все самое необходимое я уже распорядился уложить, карета готова, мы уезжаем за границу, пока в соседнее Королевство Туманов и Облаков, а там ― посмотрим. Быстрее, сынок, нельзя терять ни минуты! ― Анидаг? ― спросил я. ― Разумеется, заберем ее с собой,― кивнул отец. ― Неужели вы думали, что я брошу дочь своего покойного… друга здесь совсем одну? ― Мне казалось, ― чуть улыбнулся я, ― что вы не очень-то ладили с ее отцом, потому я и спросил. ― Это долгая история, сын, поймите, может быть, в другое время и в другой обстановке я вам все расскажу, а сейчас надо торопиться! Охотничий домик был пуст. Там царил полный разгром, повсюду была раскидана мебель и посуда, подсвечники с каминной полки тоже валялись на полу, пятна крови у порога… ― Что здесь произошло? ― с трудом проговорил отец. ― Не знаю, ― отозвался я, почувствовав, как сердце ухнуло куда-то вниз. Впервые в жизни я понял, что «душа ушла в пятки» это не метафора. Мы обыскали все вокруг дома, под каждый куст заглянули, но не нашли никаких следов: ни Анидаг, ни того, или тех, кто на нее напал. Я спустился по узкой тропинке вниз, туда, где с отвесной скалы стекал, переливаясь, шумя и играя, горный ручей, и, набирая силу мчался по камням дальше, разливаясь бурной холодной рекой. На берегу на колючках какого-то кустарника я вдруг заметил что-то... ― Отец! ― в ужасе крикнул я. ― Что такое? ― отец, с трудом отдышавшись, тоже спустился и подошел ближе. Я молча протянул ему свою находку: серый дорожный плащ Анидаг. Весь в крови. ― Нет, ― побелевшими губами прошептал отец, ― не может этого быть! Неправда! ― Судя по всему, ― с трудом справившись с голосом проговорил я, - те, кто напал на дом, они… не пощадили ее. А потом… тело, видимо, унесло рекой. И я не хотел думать о том, что они еще могли с ней сделать, перед тем, как убить… ― Нет, ― держась за сердце, повторял, как заведенный, отец, ― не может быть! Нет, нет, нет! Разумеется, в тот день мы никуда не смогли уехать. Отцу стало плохо с сердцем, и я всерьез испугался, что с ним случится худшее. Мы вернулись домой, решив, что уедем, как только ему станет лучше, надеясь, что за эти несколько дней не случится больше ничего ужасного. Дом опустел и казался заброшенным; все слуги оставили нас, решив, что раз теперь они стали свободны, то им здесь делать больше нечего. Поздно ночью (мне не спалось, и я бездумно бродил по коридорам опустевшего дома) я увидел свет у отца в спальне и осторожно заглянул в комнату. Отец перебирал какие-то старые пожелтевшие письма, которые он хранил в большой резной шкатулке, и время от времени тихо говорил: ― Прости меня! Не уберег я ее… Прости! Я не стал ему мешать и так же неслышно ушел к себе… За нами пришли на следующее утро, мы никуда не успели бежать. В тюрьме мы провели около полугода, ожидая суда и своей дальнейшей участи. Как нам объяснили, один из министров, целиком и полностью поддерживавший вероломный и подлый режим Топседа Седьмого, заслуживает самого сурового наказания. Вернее будет сказать, я провел там полгода. Отцу хватило всего двух недель, его сердце попросту не выдержало, и он скончался. Утром тюремщик принес, как обычно, еду и обнаружил его лежащим без движения; мне об этом сообщили много позже, через несколько дней, уже похоронив его на тюремном кладбище… Я ждал этого их «суда», прекрасно понимая, что мне нечего надеяться на снисхождение, но обо мне словно позабыли. Как мне потом стало известно, у новых правителей и без меня было много дел. Главным для них в ту пору было собрать и сформировать новое правительство, решить, собственно, что делать дальше. Это оказалось не таким-то легким делом, потому что предводителей народного восстания было несколько, и все они придерживались разных взглядов на то, как строить дальнейшую жизнь… И пока они спорили и натурально грызлись друг с другом, их приспешники, да и просто случайно оказавшиеся рядом проходимцы, пользуясь возможностью и безвластием, грабили наши дома и убивали тех, кто, как они считали, жестоко угнетал их в прошлом. Наконец, видимо окончательно устав от разрухи и беззакония, было решено, что новое правительство возглавит один из лидеров восставших зеркальщиков, который и раньше больше всех подбивал их на бунт. Звали его Алис. Впрочем, мне это имя ни о чем не говорило, но, следует признать, ему пришлось нелегко: шутка ли, разбираться с последствиями всего, что произошло. Меня выпустили из тюрьмы, решив, что я не в ответе за своего отца, а родителей, как подчеркнул зачитывающий мне приговор тюремщик, не выбирают. Я вернулся домой, где и узнал, что дома у меня больше нет. В нашем замке был сначала лазарет для бедных, а потом решено было открыть там приют для сирот. Болота, где добывали рис, осушили, высочайшим приказом было отдано распоряжение, что рис отныне будут добывать в Зеркальных Долинах (в свое время отец отказался приобретать там земли, как неплодородные). Здесь же лучше будет посадить сады и рощи, так детям будет полезнее. Мне ничего не оставалось, как попроситься на работу, пусть и в собственный же дом, ведь надо же было как-то и на что-то жить. После долгих проволочек (являюсь ли я, как бывший помещик и «несознательный элемент», достойным и надежным, «все-таки тут дети!») меня пустили в некогда принадлежавший мне дом, выделив бывший домик садовника и положив небольшое жалование смотрителя парка и сторожа. С тех пор прошло уже почти двадцать пять лет и в общем-то я могу сказать, что свыкся со своей участью. А что еще я могу сделать? Так уж сложилась жизнь… сейчас уже ничего не поправишь, не вернешь назад. Я практически не покидаю своего дома, поэтому жалования, что я получаю, мне вполне хватает на жизнь. А дети, что прибегают иногда ко мне послушать старые сказки, скрашивают мое одиночество… От воспоминаний о прошлом меня отвлекает осторожный стук в дверь. Я встряхиваю головой и вижу, что за окном уже совсем стемнело. Я снова прислушиваюсь: нет, никакой ошибки, действительно в дверь стучат. Я давно уже отвык вздрагивать от малейшего шороха и, решив, что это скорее всего кто-то из приютского начальства, нехотя поднимаюсь с кресла и иду открывать.